Ту фразу я, наверное, не забуду никогда — до самого последнего дня. Мы сидели на кухне. Я только поставила перед ним ужин: котлеты с картофельным пюре, именно такие, как он любил. А он вдруг отодвинул тарелку, посмотрел на меня холодно, будто перед ним не жена, а старая тумбочка, которую давно пора выбросить, и произнёс:
— Валерия, ты совсем себя забросила. Рядом с тобой тоска. Я ещё не дряхлый дед, мне жить хочется. А с тобой — словно в могиле.
Словно в могиле.
Тридцать восемь лет нашей семейной жизни он одним махом назвал могилой. И сказал это за ужином, над котлетами, которые я, между прочим, жарила по его же любимому рецепту — так когда-то готовила его мать.
Меня зовут Валерия. На тот момент мне был шестьдесят один год. Эта история о том, как меня однажды вычеркнули из жизни, словно ненужную, отслужившую вещь, и чем всё это обернулось потом. Долго я не могла решиться рассказать об этом вслух. Стыдно было, больно, да и казалось: кому нужна чужая исповедь? А потом подумала — ведь сколько женщин однажды слышали на собственной кухне, что они скучные, постаревшие, запущенные. Может быть, моя история кому-то поможет не сломаться. Поэтому и рассказываю.
Моего мужа звали Григорий. Женились мы по большой любви, совсем молодыми, когда нам было чуть за двадцать. Он тогда был красивый, шумный, весёлый, из тех мужчин, вокруг которых всегда собирается компания. На танцах девчонки глаз с него не сводили, а он почему-то выбрал меня — тихую библиотекаршу в очках, скромную, домашнюю, незаметную. Я от счастья тогда будто над землёй летала. Он был ярким, громким, уверенным, а я — спокойной и почти бесцветной рядом с ним. Так мы и прожили всю жизнь: он впереди, на виду, а я позади, в тени, за его плечом. Мне тогда казалось, что именно так и должна вести себя хорошая жена.
У нас родились двое детей — сын и дочь. Теперь они уже взрослые, каждый живёт своей жизнью в своём городе. Я почти всю жизнь проработала в библиотеке: тишина, книжная пыль, стеллажи, читательские формуляры. А дома на мне держалось всё остальное: дети, уборка, готовка, стирка, его рубашки, его переменчивое настроение, его пожилые родители, за которыми я ухаживала до самого конца. И ведь я не жаловалась. Ни разу по-настоящему. Наоборот, была уверена, что так правильно. Что женская любовь — это не букеты и красивые слова, а горячий борщ, выглаженная рубашка и чтобы дома всегда было чисто, сытно и спокойно. Розы, признания, комплименты я считала пустяками для молодых.
До сих пор помню наши вечера в восьмидесятые. Маленькая кухня, занавески в горошек — я сама их шила. На плите всё время что-то кипит, по телевизору идёт программа «Время», дети за столом делают уроки, а я стою у гладильной доски перед целой горой белья. И мне было хорошо. Просто хорошо, без лишних рассуждений. Григорий приходил с работы, садился ужинать, иногда похлопывал меня по плечу и говорил:
— Кормилица ты моя.
И мне этого было достаточно. Я даже не представляла, что может быть иначе. Что женщина имеет право хотеть чего-то не только для мужа, детей и дома, но и для себя самой. У нашего поколения с этим было строго: сначала всё для страны, потом для семьи, а ты сама — где-то в самом конце, если вообще находилось тебе место в этом списке.
А Григорий с годами менялся совсем не так, как я. Мужчины ведь часто умеют преподнести свой возраст выгодно: седина у них не старость, а, по их мнению, солидность, зрелость, особый шарм. Ближе к шестидесяти он вдруг записался в спортзал, купил себе узкие водолазки, в которых долго вертелся перед зеркалом, завёл новых приятелей, стал чаще уходить из дома, громче смеяться, ровнее держать спину. Будто помолодел и сам в это поверил.
А я… Что я? Честно говоря, я действительно давно перестала думать о себе. Теперь уже глупо отрицать. Когда с шести утра на ногах, когда каждый день проходит по одному кругу — плита, работа, магазин, стирка, уборка, — какой там маникюр, какая причёска? Мне всё это казалось пустым баловством. После пятидесяти я располнела, дома ходила в выцветшем байковом халате, седые волосы собирала в тугой пучок и была уверена, что всё это не имеет значения. Ведь Григорий любит меня не за лицо и не за фигуру. Я думала, ему важнее другое: моя верность, надёжность, то, что я всегда рядом, всегда прикрою, подставлю плечо, стану тылом. Я была для него той самой стеной, за которой спокойно и не страшно.
Только, как оказалось, от надёжной стены тоже устают. Тыл ему наскучил. Захотелось блеска, лёгкости, яркости — чего-то такого, что привлекает взгляд.
Её звали Лариса. Ей было сорок четыре. Всегда с маникюром, на каблуках, с резким дорогим ароматом духов, который чувствовался ещё издалека. Работала она администратором в том самом спортзале, куда Григорий начал ходить «возвращать молодость». О ней я узнала не сразу. А когда правда всё-таки выплыла наружу, исправлять уже было нечего: Григорий собрал чемодан так спокойно, будто уезжал в обычную командировку, и ушёл к ней.
Перед уходом он ещё решил окончательно добить меня своими объяснениями:
— Ты пойми, Валерия, я тебя ни в чём не обвиняю. Ты хорошая женщина. Просто ты сама себя похоронила в этом халате. А Лариса… — он замялся, подбирая слова для сравнения, которое должно было ранить меня ещё сильнее.