— Если родню до седьмого колена разбирать начнём, — негромко сказал Даниил, — службу придётся на другой день откладывать. Я вот своё третье колено где-то у переправы оставил.
По двору пробежал сдержанный смешок. Даниил прислонил скамейку к стене и тут же посуровел: Андрей по-прежнему стоял между мной и матерью, а я так вцепилась в рябиновую веточку, что ягоды лопнули, оставив на коже алые следы.
Отец Алексей сошёл с крыльца и остановился рядом.
— Лариса Сергеевна, таинство не определяется тем, насколько громкая у человека фамилия и кто может перечислить его родственников, — произнёс он спокойно. — Алина и Андрей официально зарегистрировали брак, прошли положенные беседы и пришли сюда добровольно. Канонических препятствий я не вижу.
— Но она же имя утаила.
— Ничего она не утаивала. По документам она Алина. В крещении — Мария. Запись я видел, и разговор с ней у нас был заранее.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде появилось виноватое тепло.
— Простите, что произнёс это при всех. Я услышал, что вы сказали, и понял: промолчать сейчас было бы хуже.
Я посмотрела на Ларису Сергеевну. Ещё утром мне казалось, что когда-нибудь я сама позволю ей звать меня Марусей — не сразу, а потом, когда между нами появится доверие. Теперь же это имя прозвучало так, будто его предъявили как справку на собрании.
— Я родилась здесь, — сказала я ровно. — Но даже если бы приехала в Умань только вчера, у вас всё равно не было бы права гнать меня от церковных дверей.
Свекровь приоткрыла губы, но слова так и не нашлись.
Маруся из дома у моста
Отец Алексей не стал превращать церковные ступени в место, где чужую жизнь выворачивают перед любопытными. Он сказал лишь то, без чего Лариса Сергеевна, кажется, не отступила бы.
— Надежду Михайловну я помню. Она разносила почту по трём сёлам, а зимой сама заносила лекарства старикам, которые оставались одни. Когда она заболела, её дочь увезли к родне. Никто никого не бросал у обочины и из прихода не вычёркивал.
— Тогда почему она столько лет не показывалась? — спросила Лариса Сергеевна уже не так резко.
— Потому что ребёнок не обязан всю жизнь отвечать за решения взрослых, — мягко сказал батюшка. — Тем более отвечать сорок пять лет подряд.
Он пригласил нас внутрь и ещё раз, уже перед входом, спросил, свободна ли наша воля. Я сказала: «Да». Андрей повторил то же самое. Лариса Сергеевна отступила с дорожки, пропуская нас.
В церкви стоял густой запах воска, сырой шерсти и яблок — прихожане принесли их к празднику. Валентина Николаевна подняла хор. Когда отец Алексей произнёс моё церковное имя, я вздрогнула, но не от боли. Мария не вытеснила Алину и не перечеркнула мою прожитую жизнь. Она просто встала рядом, как часть меня, о которой я долго молчала.
Лариса Сергеевна тоже пела вместе со всеми. На середине молитвы её голос дрогнул и сорвался. Она кашлянула, собралась и продолжила. Я не обернулась. Мне не хотелось превращать её слёзы в наказание при людях.
После венчания Андрей тихо спросил, не жалею ли я, что мы не развернулись и не ушли.
— Жалею только рябину, — ответила я и показала раздавленную веточку.
Он бережно вытер мою ладонь своим платком. За всё это утро это был первый жест, в котором не было тревоги.
Не извинение ради приличия
В клубе, за праздничным столом, Лариса Сергеевна села подальше от нас. К еде она почти не притрагивалась — только водила ложкой по краю тарелки. Примерно через полчаса она поднялась и попросила сделать музыку тише.
— Я должна сказать это при всех, потому что и обидела тебя тоже при всех, — начала она. — Алина, я назвала тебя чужой и прикрыла свою жестокость храмом. Мне казалось, что человека, у которого рядом нет родни, легче отодвинуть в сторону. И ещё я испугалась, что Андрей станет приходить ко мне реже.