— Это, конечно, не оправдывает меня, — тихо добавила Лариса Сергеевна.
В комнате повисла такая напряжённая тишина, что даже звон вилок о тарелки казался лишним. Я смотрела на неё и понимала: ей почти физически хочется прибавить своё обычное «но». Но она сдержалась.
— Сразу простить не получится, — ответила я после паузы. — Но я вас услышала.
Лариса Сергеевна коротко кивнула и села обратно.
Валентина Николаевна придвинула к ней тарелку с пирогом и, прищурившись, сказала:
— Вот вам и главное чудо сегодняшнего дня: Лариса Сергеевна позволила человеку высказаться без записи за месяц.
За столом кто-то не выдержал и рассмеялся. Потом улыбнулась и сама Лариса Сергеевна. Она взяла свежую салфетку и долго, старательно разглаживала её на коленях, будто ей нужно было занять руки. Праздник пошёл дальше, разговоры снова ожили, только между нами всё ещё лежала дистанция, которую нельзя было убрать одним покаянным тостом.
Наутро свекровь появилась у меня в мастерской. В руках она держала моё светлое пальто: по низу ещё оставались следы грязи с церковной дорожки. Пятно она вычистила сама.
— Если вы пришли мириться, я пока не готова, — сразу сказала я.
— Понимаю, — спокойно ответила она. — Я принесла вещь и хочу спросить. Можно мне иногда звать тебя Марусей?
Я покачала головой.
— Пока нет. Это имя осталось в моём детстве. Может быть, когда-нибудь.
— Хорошо, Алина.
Она произнесла моё имя ровно, без давления и без обиды. Потом повернулась и ушла, не ожидая благодарности за то, что впервые повела себя деликатно.
Кого в Умани признают своим
Перемены в Ларисе Сергеевне начались не с объятий и не с внезапной нежности. Через несколько дней у магазина две женщины вполголоса обсуждали, что Андрей «женился непонятно на ком». Свекровь стояла рядом. Она могла сделать вид, что ничего не слышит. Но вместо этого обернулась и сказала:
— Если вам непонятно — спросите у неё самой. А если смелости не хватает спросить в лицо, значит, и права судачить за спиной у вас тоже нет.
Об этом разговоре мне рассказали вечером. Я не пошла к ней с благодарностями. Просто запомнила.
В октябре мы с Андреем помогали приводить церковный двор в порядок перед холодами. Подвязывали молодые яблоньки, убирали с клумб однолетние цветы, засыпали сухой листвой корни старой груши в общем саду. Лариса Сергеевна работала рядом и впервые за всё время не пыталась учить меня, как правильно держать грабли.
Возле груши она вдруг остановилась.
— Это то самое дерево?
— Да.
— Покажешь тот след?
Я подвела её к раздвоенному стволу и указала на старую зарубку в коре. Свекровь провела пальцем рядом, но дотронуться не решилась.
— Я тогда решила, что если у тебя нет близких рядом, значит, тебя легче оттеснить, — произнесла она. — Думала, слабая ты. А слабой оказалась я. Испугалась, что потеряю сына, и решила первой вытолкнуть тебя за дверь.
— Теперь вы понимаете, почему я не рассказывала о прошлом?
— Понимаю, — сказала Лариса Сергеевна. — И больше не буду говорить о нём вместо тебя.
Мы не стали родными за одну осень. Свекровь по-прежнему любила распоряжаться хором, Андрей всё ещё пытался помирить нас раньше, чем мы успевали договорить до конца. Но Лариса Сергеевна больше не называла храм своей территорией, сына — своей собственностью, а меня — чужой.
Однажды после службы отец Алексей окликнул меня у ворот:
— Алина Викторовна!
Я обернулась. Лариса Сергеевна стояла рядом и молчала, не вмешиваясь.
— Можно просто Алина, — ответила я.
Детское имя священник вернул мне за семь минут до венчания. Но своей в Умани я стала не из-за записи о крещении, которая когда-то сохранилась в церковной книге. Просто один человек перестал решать за всех, кому позволено быть семьёй, другой остался рядом со мной, а я не ушла под дождь, когда меня попытались выставить за ограду.