Это оказалась старая груша. Я признала её сразу: ствол расходился надвое почти у самой земли, а на тёмной коре всё ещё виднелась давняя зарубка. Я простояла рядом, наверное, минут двадцать — объяснять это трудно. Порой человеку хватает одного живого дерева, чтобы окончательно поверить: воспоминания не выдуманы.
Именно там меня и нашёл Андрей. Он пришёл после сильного ветра подвязать молодые яблоньки. Сначала мы перекинулись несколькими словами, потом разговор почему-то затянулся. После этого была ещё одна встреча, потом следующая. А спустя полтора года Андрей попросил меня стать его женой.
О моём прошлом он знал всё без утайки. Ларисе Сергеевне я сказала только, что росла не у родных родителей, а в приёмной семье. Она тут же сжала губы и спросила:
— То есть за тебя никто поручиться не может?
Я ответила спокойно: в пятьдесят два года за себя и свои поступки я вполне способна отвечать сама. С того дня между нами началось противостояние — негромкое, без криков, но упорное.
Лариса Сергеевна тридцать два года пела в церковном хоре. Она помнила, где хранятся запасные свечи, по каким дням протирают подсвечники и кто в прошлое воскресенье опоздал на службу. Незаметно для всех она решила, что так же хорошо разбирается и в том, кого можно принимать в семью, а кого нет.
В первых числах августа мы с Андреем пришли к отцу Алексею на предвенчальную беседу. Он посмотрел наши свидетельства о крещении, рассказал, как будет проходить служба, и напомнил, что сначала брак нужно оформить официально. Но когда священник увидел моё церковное имя, он задержал взгляд на строке с датой и местом рождения.
— Ваша мама была Надежда, почтальонша?
Я молча кивнула.
Выяснилось, что в 1979 году отец Алексей служил здесь ещё молодым диаконом и присутствовал при моём крещении. Лицо пятилетнего ребёнка он, конечно, не мог сохранить в памяти. Зато помнил маму и моё прозвище — Маруся-торопыга. Я тогда выскользнула у неё из рук, подбежала к купели раньше всех и деловито спросила, скоро ли начнут.
Отец Алексей поднял старый приходской журнал и нашёл ту самую запись. Все церковные правила были соблюдены. Я только попросила его не рассказывать об этом по селу. Мне совсем не хотелось возвращаться в прошлое в роли местной находки, которую будут разглядывать и обсуждать.
Лариса Сергеевна на беседу не пришла. Зато за неделю до венчания появилась в храме и сразу принялась указывать, где должны стоять цветы и кто обязан встречать гостей у входа.
Регент Валентина Николаевна выслушала её распоряжения и с лёгкой улыбкой сказала:
— Лариса, у тебя даже герань, наверное, цветёт строго по графику. Но невеста всё-таки не комнатный цветок.
Хористки тихонько заулыбались. Однако Валентина Николаевна быстро заметила, как у будущей свекрови дрогнули пальцы, и больше шутить не стала. За её начальственным тоном прятался не характер, а страх: Лариса Сергеевна боялась стать лишней для единственного сына.
В пятницу, после регистрации в загсе, мы пригласили её к нам на ужин. Она пришла, вручила вышитое полотенце и почти весь вечер молчала. Я решила, что самое трудное уже позади. Но ошиблась. В субботу какая-то дальняя родственница рассказала Ларисе Сергеевне о моём прежнем имени, и к утру та убедила себя, что я скрыла от священника едва ли не половину своей жизни.
До начала венчания оставались считаные минуты. Когда отец Алексей назвал меня Марусей, Андрей шагнул ко мне, но мать резко ухватила его за рукав.
— Батюшка, вы не понимаете, — быстро заговорила она. — Эта женщина приехала неизвестно откуда. У неё менялись документы. Родителей никто здесь не видел. Разве можно венчать человека без рода и корней?
Через церковный двор как раз шёл сторож Даниил, неся складную скамейку. Он остановился, прислушался к спору и уже собирался вставить своё сухое замечание о родословной.