Она оказалась права: этот день действительно настал. Только цвет у него был не чёрный, а ослепительно-белый — ровно как у того самого «Днепра К50».
В отделении банка менеджер, молодая девушка лет двадцати пяти, с аккуратным маникюром и табличкой «Диана» на груди, долго переводила взгляд с меня на бумаги и обратно.
— Марина Сергеевна, вы понимаете условия? Сумма крупная: восемьсот тысяч гривен, двадцать три процента годовых, срок — пять лет. Ежемесячный платёж составит примерно девятнадцать тысяч двести гривен. А ваша официальная зарплата…
— Шестнадцать тысяч восемьсот, — закончила я за неё. — Но у меня есть подработка. Репетиторство.
Она помолчала, будто надеялась, что я сама передумаю.
— Марина Сергеевна… вы точно уверены?
Смотрела она на меня с таким выражением, словно оформляла не кредит, а документ о невозвратной потере. Мне хотелось честно ответить: «Нет. Я вообще ни в чём не уверена». Но вместо этого я выпрямилась и сказала:
— Да.
Поставила подпись. Рука не сорвалась, пальцы не задрожали. Спина оставалась ровной. Кажется, впервые за много лет я солгала так уверенно — с поднятой головой.
Деньги я сразу перевела ему на карту. Не прошло и минуты, как он позвонил.
— Мариночка! Ты невероятная! Правда, лучшая! Я люблю тебя! Ты об этом не пожалеешь, слышишь? Клянусь!
— Клянёшься, — тихо повторила я.
— Всё отдам. До копейки. И даже больше. С процентами. Даю слово.
Слово. Я произношу слова каждый день: «откройте тетради», «запишите тему», «хорошо», «постарайся ещё». Они имеют вес, потому что за ними стоит дело, смысл, ответственность. А что стояло за его словом?
Он ушёл «заниматься оформлением сделки». Домой вернулся уже глубокой ночью — возбуждённый, довольный, с блестящими глазами. От него тянуло алкоголем и чужим сладковатым ароматом.
— Чем это от тебя пахнет? — спросила я.
— Да в салоне девушка пшикнула, — отмахнулся он. — Какие-то духи рекламировала. Я ей говорю: не надо, а она смеётся — мол, не стесняйтесь. Ну и прыснула.
— Духами? В автосалоне?
Он на секунду замялся.
— Ну… не совсем в салоне. Мы потом зашли в кафе. Отметить покупку. Там и прыснула.
— В кафе?
— Марин, ты что, ревнуешь?
Я замолчала. Он подошёл, обнял меня, поцеловал в висок. И я опять поверила. Потому что очень хотела верить.
Через четыре дня, во вторник, я вернулась домой после школы, родительского собрания и магазина. В пакете лежали молоко, хлеб, курица, картошка. По дороге я решила сварить суп с лапшой — он его любил.
Ключ легко провернулся в замке, но дверь оказалась неплотно прикрыта. В прихожей стояла странная тишина — не обычная домашняя, а пустая, глухая, как в классе, где внезапно не пришёл ни один ученик.
Я вошла, сняла туфли, прошла в комнату. Дверцы шкафа были распахнуты. Верхняя полка, где всегда лежали его вещи, зияла пустотой.
На кухне осталась только его кружка — синяя, с глупой надписью: «Лучший жеребец».
Я набрала его номер. «Абонент недоступен». Второй номер ответил сухим голосом: «Не зарегистрирован в сети».
Я опустилась прямо на пол, не сняв куртки. Пакет с молоком выскользнул из рук, уголок порвался, и белая струйка поползла по линолеуму, извиваясь тонкой змейкой. Я смотрела на неё и думала: молоко утекает. Деньги утекли. Человек ушёл. Всё куда-то исчезает, а я просто сижу и не могу подняться.
Потом я позвонила Юлии.
— Юль, он ушёл, — сказала я. — Забрал вещи. Оба номера выключены.
— Иди в полицию.
— Юль, я сама перевела ему миллион двести тысяч гривен. Сама. Своими руками. Что я там скажу? «Здравствуйте, я доверчивая дура, примите заявление»?
— Не смей так о себе.
— А как мне о себе говорить? Я пятнадцать лет объясняю детям, что надо думать головой. Не верить красивым словам. Проверять факты. Анализировать. И сама сделала всё наоборот.
Наутро я поднялась в шесть, как обычно. Умылась холодной водой, надела белую блузку, тёмную юбку, удобные туфли. Сварила овсянку на воде, добавила кусочек масла и съела. Мир мог развалиться, но завтрак всё равно существовал. Я из тех людей, которые едят не потому, что хотят, а чтобы не упасть.
В школе день шёл своим чередом. На уроке я рассказывала о периоде Руины, о смуте, предательстве и людях, которые обещали спасение, а приносили только беду. И вдруг сама не поняла, как добавила:
— Если человек просит у вас деньги, не имея за душой ничего, кроме обещаний, это не союзник. Это самозванец. Запомните.
Класс притих. Даже те, кто обычно шептался на задней парте, смотрели на меня молча.
После занятий Вера, учительница физики, догнала меня у учительской.
— Марин, у тебя сегодня голос странный. Будто улыбка отдельно, а всё остальное отдельно. Что случилось?
— У меня кредит на восемьсот тысяч гривен, — ответила я. — И мужчина, ради которого я его взяла, исчез вместе с деньгами.
Она побледнела.
— Ты ведь не надеешься, что он вернёт?
— Нет, — сказала я. — Я уже думаю не о нём. Я думаю, как это выплачивать.
Через неделю пришло сообщение с незнакомого номера: «Марин, не злись. Я просто не был готов к серьёзным отношениям. Деньги верну, когда снова встану на ноги. Прости».