Я долго смотрела на экран. В эти несколько минут будто втиснулась вся наша история: тот первый вечер, балкон, баночка вместо пепельницы, яичница при свече, его «ты у меня лучшая», та самая полка, пакет молока и холодный пол под ногами.
Сначала пальцы сами набирали злые, колкие слова. Потом я удаляла их одно за другим. Для злости нужны силы, а во мне не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. В конце концов я написала:
«Ты не испугался серьёзных отношений. Ты просто ушёл из квартиры, где ни разу не оплатил коммуналку. Ты забрал миллион двести тысяч гривен, а мне оставил восемьсот тысяч долга. Деньги ты не вернёшь. И отношений между нами, как оказалось, тоже не было. Я прощаю не тебя — себя. За то, что поверила. Больше не пиши».
Я нажала «отправить». Руки были спокойными, зато внутри всё мелко дрожало. Ответа не последовало. Я сама заблокировала номер. Впервые не меня бросили — я поставила точку первой. Маленькая победа, горькая, почти незаметная, но всё-таки настоящая.
Потом началась сухая математика: кредит — восемьсот тысяч гривен, ставка — двадцать три процента, срок — пять лет, ежемесячный платёж — чуть больше двадцати двух тысяч, моя зарплата — шестнадцать тысяч восемьсот. Я взялась за репетиторство, проверяла олимпиадные задания, согласилась вести дополнительные занятия. Еда стала предельно простой: суп на несколько дней, утром каша, вечером хлеб с маслом, курица — по воскресеньям. У каждой гривны теперь было назначение, и почти все они уходили банку.
Мама обо всём узнала от Юлии. Позвонила вечером.
— Марин, это правда?
— Мам, только не начинай с «я же говорила». Ещё раз услышу — отправлю тебя к злой бабушке.
— У нас обе бабушки были добрые.
— Вот именно. Поэтому злой буду я. У меня платёж больше двадцати двух тысяч, зарплата меньше семнадцати, я каждый день поднимаюсь в шесть утра, иду в школу, улыбаюсь детям, а потом возвращаюсь в пустую квартиру. Полка пустая. Зато молоко есть.
Мама долго молчала.
— Марина, я буду помогать. Хоть сколько-нибудь.
— Мам, у тебя пенсия восемь тысяч.
— Придумаю что-то.
— Не надо. Правда. Я выберусь.
Она не помогала не потому, что не хотела. Просто было нечем. И я не обижалась. Обвинять маму — всё равно что ругать дождь: бессмысленно и немного стыдно.
Репетиторство стало второй сменой моей жизни. В шесть вечера, сразу после школы, приходил первый ученик. За ним второй. Потом третий. Кухонный стол, тетрадь, учебник, ребёнок с внимательными глазами и испачканными чернилами пальцами. Тема — политика Ярослава Мудрого.
— Итак, что сделал Ярослав Мудрый для государства? — спрашивала я.
— Законы… написал?
— Хорошо. Как назывался сборник?
— «Руська правда»?
— Верно. А ещё?
— Дочерей выдавал замуж за европейских королей.
— Зачем?
— Чтобы дружить с Европой?
— Почти. Чтобы укреплять связи. Запомни: серьёзные союзы строятся не на красивых словах, а на правилах, ответственности и выгоде для обеих сторон.
Ученик старательно записывал. Уходил. На его место садился следующий.
Так пролетели шесть месяцев. Потом год. Кредит удалось закрыть почти наполовину. С каждым месяцем платёж становился немного легче, хотя банк всё равно сначала забирал проценты, а уже потом трогал сам долг. В этом было что-то до боли похожее на жизнь: сперва расплачиваешься страданием, и только потом добираешься до сути.
За тот год я постарела не на год, а минимум на три. Возле губ появились две одинаковые складки. Я назвала их про себя «скобками разочарования». В школе, кажется, никто ничего не сказал. Может, не заметили. А может, заметили и деликатно промолчали.
Герань выжила. Даже зацвела. Я поливала её по средам и воскресеньям. Теперь пила чай рядом с этой геранью. В холодильнике стояло молоко. На столе лежал хлеб. В шкафу была крупа. Этого уже хватало, чтобы не провалиться.
В декабре, на последнем уроке перед каникулами, семиклассники почему-то не спешили выбегать из класса. Полина с первой парты подняла руку и спросила:
— Марина Сергеевна, а правда, что любовь — самое главное?
Я посмотрела на тридцать пар глаз. В одних было обычное любопытство, в других — скука, а в третьих я вдруг узнала себя прежнюю.
— Любовь важна, — сказала я. — Но до неё должно быть доверие. А ещё уважение и ответственность. Если человек без работы просит у вас деньги на машину, это не любовь. Это набег на вашу копилку. А мы с вами уже проходили: набеги надо отражать, а не оплачивать.
Они засмеялись, а я собрала тетради и закрыла журнал.
Домой я шла медленно. Снег хрустел под ногами, в сумке лежали проверочные, в голове — список платежей. И всё же я улыбалась. Не потому, что всё уже стало хорошо. А потому, что впервые за долгое время я знала: дальше будет лучше. Я выучила свой урок. И больше не собиралась платить такую цену за чужие обещания.