Тех самых, которые я в выходной пекла почти до ночи. Не одну-две — несколько килограммов, чтобы хватило к чаю на всю неделю.
— Ты шарлотки ел? — спросила я, хотя ответ и так лежал перед глазами.
— Угу, — он даже не оторвался от экрана. — Вкусные получились.
— Ты уничтожил половину. Я их на неделю рассчитывала.
— Мариш, ну есть захотелось. Мне теперь и поесть нельзя у себя дома?
— У себя? — я медленно повернулась к нему. — Это в каком смысле?
Он замолчал. Сначала глянул на меня, потом зачем-то на пульт, будто тот мог подсказать правильный ответ.
— Ты же сама всегда говоришь: наш дом, — наконец выдал он. — Вот я и ем. В нашем доме.
Я сняла сумку, прошла в ванную, вымыла руки и только потом заглянула в холодильник. Там были гречка, яйца, молоко, масло, кастрюля вчерашнего супа. То есть голодная смерть ему явно не грозила. Но почему-то именно эти шарлотки задели меня сильнее всего.
О машине он впервые заговорил в июне. Как бы между прочим: за ужином протянул телефон и показал фотографию.
— Посмотри. Ну красавица же?
— Симпатичная, — сказала я. — А что это вообще?
— Днепр К50. Моя мечта. Ладно, не с детства, с прошлого года. Но мечта ведь не обязана заранее предупреждать, когда появится.
— И сколько стоит твоя мечта?
— Этот экземпляр — миллион двести тысяч гривен. Один владелец, пробег смешной, салон кожаный.
— Миллион двести тысяч, — повторила я тем самым спокойным голосом, которым разговариваю с учеником, принесшим сочинение, целиком списанное из интернета: вроде бы понимаю, но катастрофу уже вижу.
— Я понимаю, сумма немаленькая. Но это вложение. Буду на ней зарабатывать: такси, доставки, курьерские заказы. За год отобьётся.
— У тебя даже прав нет.
Он завис. Снова посмотрел на меня, на телефон, затем опять на меня.
— Сдам. Два месяца — и вопрос закрыт.
— Два месяца — это автошкола. Потом нужен опыт, страховка, бензин, обслуживание, ремонт…
— Мариш, ты опять всё превращаешь в проблему. Надо хотеть, строить планы и двигаться. Имей в виду, жадная женщина мне не подходит.
— Я не превращаю. Я учительница истории. Я знаю, чем заканчиваются планы без расчёта расходов. Французская революция тоже начиналась с красивых идей о свободе, а закончилась гильотиной.
Он рассмеялся. Мне смешно не было.
Спустя неделю тема вернулась. Объявления, мощность, двигатель, подвеска — он говорил об этом с таким блеском в глазах, какого я за всё наше совместное время почти не видела. Если бы хотя бы половину этого азарта он направил на поиски работы, мы бы уже давно отдыхали у моря. Правда, не на его машине, потому что машины у него не было.
— Я нашёл тот самый вариант, — заявил он однажды. — Один хозяин, пробег маленький, миллион двести тысяч гривен. Если сейчас упустим, второго такого не будет. Продавец звонил, говорит, ещё двое интересуются.
— У нас нет таких денег.
— У нас нет, — быстро согласился он. — Зато у банка есть. Ты оформляешь кредит, а платить буду я. Через месяц у меня запускается серьёзный проект. Всё верну, ещё и с процентами.
— Что за проект? Ты ни разу толком не объяснил.
— Бизнес-план пока в работе. Не хочу заранее…
— Никакой бизнес-план ты не пишешь. Ты просто морочишь мне голову.
В комнате стало тихо. Он уставился в окно. С улицы донёсся детский крик: какой-то мальчишка громко и настойчиво звал маму. Видимо, мама отозвалась, потому что крик оборвался.
— Я всего лишь хочу, чтобы у нас была машина, — сказал он уже мягче. — Чтобы мы могли поехать к морю. Ты же хочешь к морю?
— Хочу. Но не ценой кредита.
— Значит, ты меня не любишь.
Это прозвучало как удар под рёбра. Не такой, от которого сразу плачут, а такой, после которого внутри всё немеет. Что на это ответить? «Люблю, но миллион двести тысяч не дам»? В его логике это всё равно превращалось в «нет». А «нет» у него равнялось «не люблю». И самое страшное — я ведь действительно любила.
Три дня мы почти не разговаривали. Квартира стала похожа на музей: вещи на местах, воздух чистый, только жизни нет. Потом он сам подошёл, обнял меня со спины и поцеловал в макушку.
— Прости. Я не должен был так говорить. Просто устал быть никем. Устал чувствовать себя лишним. Машина для меня — не просто железо. Это цель.
— Я понимаю, — ответила я.
И это было правдой. Я слишком хорошо знала, каково это — ощущать собственную ненужность.
В итоге кредит я всё-таки взяла. Восемьсот тысяч гривен оформила в банке, ещё четыреста тысяч добавила из своих накоплений. Эти деньги я собирала четыре года на тот самый «чёрный день»: каждый месяц откладывала по четыре-шесть тысяч, сколько удавалось. Мама всегда говорила: «Марина, копи, однажды этот чёрный день придёт».