— Да ты ему даже в день рождения не удосуживался набрать! — выпалил Артём, уже не сдерживаясь. — Зато теперь явился. Делить приехал. Только что тут делить, скажи? Что?
Лицо Владимира налилось тёмной краской.
— Не звонил? — хрипло переспросил он. — Я с ним по три раза на неделе разговаривал! Лекарства ему покупал, деньги переводил! Я…
— Лекарства! — перебил Артём. — А приехать хоть раз — никак? Он ведь ждал тебя. Каждый день ждал. К калитке выходил, на дорогу смотрел.
Владимир будто осёкся. Губы сжал, отвёл взгляд в сторону.
В доме стало так тихо, словно воздух загустел и перестал двигаться.
— Всё, — негромко произнёс Даниил. — Сегодня хватит. Завтра спокойно посмотрим бумаги, вещи разберём. А дом… о доме потом поговорим.
Наутро они принялись перебирать отцовское имущество.
И оказалось, что это куда тяжелее любых разговоров. Откроешь дверцу шкафа — а там его рубашки. Выцветшие, мягкие от бесконечных стирок. Аккуратно сложенный носовой платок. Старый кожаный ремень с потемневшей латунной пряжкой. Подбитые резиной тёплые сапоги, стоявшие внизу, будто хозяин ещё мог за ними вернуться.
Константин взял одну рубашку, поднёс к лицу, вдохнул знакомый запах и молча положил обратно.
В комоде обнаружились бумаги. Паспорт. Сберегательная книжка, на которой оставалось около тысячи двухсот гривен. Военный билет. Пожелтевшее свидетельство о смерти матери, сложенное в четыре раза. А ещё — фотографии. Целая стопка старых снимков.
Братья уселись на диван и разложили карточки у себя на коленях.
На одной отец — молодой, широкоплечий, с гармошкой в руках, смеётся открыто и счастливо. На другой мать — в белом платье, чуть смущённая, невероятно красивая. Потом они вдвоём возле этого же дома, только дом тогда ещё стоял недоделанный, без крыльца. Вот Вовка с ранцем, первоклассник. Вот маленький Костя на велосипеде. Вот Данилка с удочкой у воды. А вот Артёмка совсем крошечный, на руках у матери.
— Посмотрите, — тихо сказал Даниил. — Мы все тут.
— Все, — отозвался Константин.
Артём выбрал один снимок и долго, не моргая, смотрел на него. Потом внезапно поднялся и вышел на двор.
Владимир тяжело выдохнул.
— Он с детства такой. Всё близко к сердцу принимает.
— А ты с детства словно из камня, — сухо бросил Константин.
Владимир промолчал.
Разбор продолжился. Вскоре они добрались до отцовской спальни. Комнатка была тесная, с одним небольшим окном. Железная кровать с панцирной сеткой. Потёртая тумбочка. Икона в углу. На стене висели старые часы с маятником, давно остановившиеся неизвестно на каком часу.
— Половица здесь скрипит, — заметил Даниил, ступив ближе к кровати.
— Она всегда скрипела, — сказал Константин. — Ещё когда мы пацанами были. Помнишь, ночью встанешь воды попить, а отец сразу просыпается? Бурчит: «Опять не спите, сорванцы».
— Помню, — кивнул Даниил.
— А как Артём в стену гвоздь вогнал? Полку хотел повесить. Попал прямо в провод. Весь свет тогда вырубило. Отец потом до самой темноты стену расковыривал, проводку восстанавливал.
Даниил невольно улыбнулся.
— Помню. Артёму тогда досталось.
— Досталось, — согласился Константин. — А потом отец остыл, сел рядом с ним и сказал: «Ничего, сынок. Дом всё выдержит — и гвозди, и дыры. Лишь бы люди под его крышей жили нормальные».
Константин замолчал. Потом шагнул к той самой стене, где много лет назад Артём забил свой несчастливый гвоздь. Место было заделано, но если присмотреться, след старого ремонта всё ещё угадывался.
— Глянь, — сказал Константин. — До сих пор заметно.
Он костяшками пальцев постучал по штукатурке. Звук вышел необычный — не плотный, как рядом, а приглушённый, пустой.
— Там полость, — насторожился Даниил.
Константин постучал ещё раз и посмотрел на брата.
— Может, мыши ход себе сделали.
— А может, и не мыши.
Константин огляделся, заметил в углу отцовскую отвёртку с деревянной ручкой, взял её и осторожно поддел край штукатурки. Та подалась неожиданно легко, словно отец когда-то сам вскрывал это место, а потом заново замазывал. Под слоем раствора показалась доска. За доской оказалась маленькая ниша — примерно тридцать на тридцать сантиметров.
Внутри лежал свёрток: старый полиэтиленовый пакет, туго перевязанный бечёвкой.
Константин достал его и положил на кровать.
— Позови всех.
Через минуту четверо братьев уже стояли в маленькой спальне и молча смотрели на находку.
— Что это? — спросил Артём.
— Сам не знаю, — ответил Константин. — Сейчас посмотрим.
Он развязал бечёвку, развернул пакет. Внутри оказалась жестяная коробка из-под чая — старая, с поблёкшим рисунком, — и пачка исписанных листов.
Сначала Константин открыл коробку. Там лежали деньги. Много денег: купюры, стянутые резинками, по сто, пятьсот и тысячу гривен. Сколько всего — с первого взгляда было не понять.
— Это… — начал Владимир.
— Погоди, — остановил его Даниил, беря в руки листы. — Здесь письмо.
— От кого?
— От отца. Для нас.
Даниил осторожно развернул верхнюю страницу. Отец писал от руки — крупно, немного неровно, дрожащими строками. Было видно, что садился он за это письмо не один раз: чернила местами были синими, местами — почти чёрными.