Отца предали земле во вторник.
Утро выдалось хмурым и промозглым. С реки наползал сырой холодный ветер: осень в тот год заявилась слишком рано, ещё под самый конец августа. У могилы собралось совсем немного людей — несколько пожилых соседок, бывший начальник бригады из местной агрофирмы, две родственницы из райцентра и четверо сыновей. Четверо братьев, которые все вместе не встречались уже три года. А перед тем — ещё столько же.
Возле гроба они стояли без слов. Каждый отдельно, будто между ними не было ни общего детства, ни одной крови. Почти чужие.
Потом яму засыпали. Люди разошлись. А к вечеру братья сошлись в родительской хате — говорить о наследстве.
Дом был давний, но ещё крепкий. Отец поднял его собственными руками — давно, ещё в шестидесятые, когда вернулся после службы. Сосновый сруб, пять окон на улицу, большая печь с лежанкой. За десятки лет стены потемнели, нижние венцы будто глубже ушли в землю, но дом держался ровно, не заваливался. Отец до последних месяцев не позволял ему разваливаться: прошлой весной сам перекрыл крышу, хотя ему уже было почти восемьдесят.
Внутри пахло старым деревом, высушенными травами и чем-то неуловимым — таким запахом, который бывает только в жилищах одиноких стариков. В нём смешивались прожитые годы, тишина и усталое спокойствие.
Братья разместились за кухонным столом. Тем самым столом, за которым когда-то ели дети, потом внуки, а до них ещё их мать ставила миски с горячей картошкой.
Старший, Владимир, пятидесяти двух лет, седой, в дорогой куртке, приехал на чёрной машине. Он жил в Киеве, держал небольшую строительную фирму и говорил скупо, ровно, с привычкой человека, привыкшего отдавать распоряжения.
Второй, Константин, сорок восемь лет, широкоплечий, приземистый, с грубыми рабочими ладонями и лицом, обожжённым ветром. Из всех он один не уехал далеко: жил в райцентре, работал механизатором. Последние пять лет именно он мотался с отцом по больницам, завозил продукты, рубил дрова, чинил то ворота, то забор.
Третий, Даниил, сорока трёх лет, тихий, уже заметно лысеющий, в очках. Учитель математики. Его город был за триста километров отсюда. Наведывался он редко: уроки, семья, кредит за квартиру, вечная нехватка времени. Зато каждый месяц переводил отцу деньги.
Младший, Артём, тридцати семи лет, высокий, темноволосый, дёрганый. Его носило по заработкам: то в одну область, то в другую. Жизнь у него всё никак не складывалась — два развода, долги, съёмные углы. Среди братьев он выглядел самым неприкаянным, будто нигде не мог пустить корни.
Они сидели молча. На столе осталась бутылка водки после поминок, недопитая. Рядом стояли четыре рюмки. Налитые до краёв.
— Ну, — первым произнёс Владимир. — Надо определяться.
— С чем определяться? — спросил Артём, хотя прекрасно понимал, о чём речь.
— С домом. С хозяйством. С отцовскими вещами. Нужно всё решить и поделить.
Константин коротко усмехнулся. Взял рюмку, опрокинул в себя и поставил обратно.
— Поделить, значит, — повторил он глухо. — А что тут делить? Дом старый. Мебель — одна рухлядь. Денег у бати не водилось, вы будто не знали. На пенсию жил. Я ему продукты возил. За свои.
— Я каждый месяц отправлял, — негромко напомнил Даниил.
— Отправлял, — кивнул Константин. — А я возил. Я колол. Я крышу латал. Я его по врачам таскал. А ты, Владимир, пять лет сюда носа не показывал.
— У меня дело, — холодно ответил старший. — Я не мог сорваться.
— А я, выходит, мог?
— Ты рядом.
— Рядом? — Константин резко поднялся. — То есть если я ближе живу, значит, всё на мне? А вы теперь приехали — по справедливости делить? На четверых?
— Сядь, — тихо сказал Даниил. — Не начинай. Мы отца сегодня похоронили.
Константин тяжело опустился обратно на лавку. Снова налил. Пальцы у него заметно дрожали.
Артём всё это время смотрел в окно. Во дворе темнела старая черёмуха. Отец посадил её в тот год, когда родился младший сын. Последний ребёнок в семье.
— Я ничего делить не хочу, — вдруг сказал Артём.
Все трое повернулись к нему.
— Это как понимать? — нахмурился Владимир.
— А вот так. Не хочу. Это же наш дом. Мы тут выросли. Мама тут умерла. Отец тут жил до последнего дня. И что теперь? Продадим? Пусть чужие ходят по этим доскам? Спят в нашей комнате? Смотрят в эти окна?
— Артём, — мягко произнёс Даниил, — дом требует ухода. Мы все разбросаны кто куда. Кто здесь останется?
— Я останусь! — выпалил младший. — Вернусь и буду жить. Плевать мне на эти заработки. Буду держать дом. А вы приезжайте. Хоть иногда. Хоть раз в год. Это отцовская хата. Наша.
В комнате повисла тяжёлая пауза.
— Слова у тебя красивые, — наконец сказал Владимир. — Только содержать дом на что будешь? У тебя алименты, долги. Чем топить станешь? Через пять лет крыша опять потечёт. Печь перекладывать надо.
— Переложу!
— Ты? Ты в жизни гвоздь толком не забил. Всё отец делал сам. А ты…
— Довольно! — Артём вскочил так резко, что лавка скрипнула. — Ты сюда годами не приезжал, а теперь рассуждаешь, будто лучше всех знаешь, что нужно было отцу.