Даниил провёл глазами первые строки и заговорил вслух, стараясь держать голос ровно:
«Мои сыновья. Владимир, Константин, Даниил, Артём.
Раз вы держите в руках это письмо, значит, меня уже нет рядом. Значит, вы снова собрались под нашей крышей. И, скорее всего, решаете, что делать с домом. Я догадывался, что так случится. Не потому, что вы чёрствые или плохие. Просто так устроена жизнь: дети разлетаются кто куда, родители уходят, а дома остаются стоять и ждать.
Но прежде чем вы примете какое-нибудь решение, дочитайте всё до последней строки.
Этот дом я начал строить в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Мне тогда было всего двадцать семь. Только вернулся со службы. За душой — пусто, денег почти никаких. Мы с вашей матерью ютились в старом бараке, печку топили как придётся, дымом всё пропахло. А когда родился Володька, я сказал себе: довольно. У моего сына должен быть настоящий дом.
Я брался за любую работу. Днём трудился в хозяйстве, вечером подрабатывал на пилораме, а ночью приходил сюда и строил. Первый ряд брёвен уложил в августе. Ладони были сбиты до крови: брёвна ворочал сам, техники никакой не было. Помогал сосед — дядя Григорий. Ты, Владимир, его, наверное, уже не помнишь, а вот Константин с Даниилом должны помнить: он без ноги был, на протезе ходил. Но работал так, будто здоровее всех нас.
Когда ставили печь, ваша мать уже носила под сердцем Константина. Живот большой, ходить тяжело, а она всё равно замешивала раствор. Я ругался, говорил: не надо, побереги себя. А она только улыбалась и отвечала: “Это ведь наш дом. Я тоже хочу вложить в него свои руки”.
В этих стенах вы все появились на свет. Все четверо. Артём — прямо здесь, в спальне. Скорая тогда не смогла пробиться, дорогу снегом занесло. Ваша мать рожала, я сидел рядом, держал её ладонь и молился. Наверное, впервые в жизни молился не для виду, а по-настоящему.
Помните черёмуху во дворе? Я посадил её в тот день, когда Артёма привезли из роддома. Сказал тогда: пусть растёт вместе с ним. Так и вышло. Дерево поднялось — и он вырос.
В этом доме было всё: нужда, болезни, радости, горе. Здесь ушла ваша мать. Вы помните, как долго она угасала. Тяжело ей было, но среди родных стен всё же легче. Я сидел возле неё и держал за руку — так же, как в ту ночь, когда рождался Артём. Только тогда она давала жизнь, а потом уходила, и я уже ничем не мог её удержать.
Сыновья мои. Я знаю каждого из вас. Вы разные. Владимир — крепкий, хваткий, умеет за себя постоять, только душа у него мягче, чем он показывает. Константин — работяга, на таких земля держится, но уж больно быстро обижается. Даниил — умный, спокойный, всё старается сгладить и всем угодить; не надо, сынок, всем угодить невозможно. Артём — младший, всё ещё мечется, ищет свою дорогу. Найдёшь, сынок. Я в тебя верю.
Я люблю вас всех одинаково. Ни одного больше, ни одного меньше. Каждого — таким, каким он родился и каким стал. И хочу, чтобы вы поняли: эти деньги я собирал не для себя. Я откладывал их для вас.
Пятнадцать лет понемногу прятал с пенсии. То сорок гривен, то двести. Вы думали, я живу бедно? Да, жил скромно. Но не потому, что совсем ничего не было. Просто мне хотелось, чтобы после моей смерти вам досталось не только старое кресло, шкафы да споры о доме. Чтобы было что разделить честно. Поровну.
В коробке триста двадцать тысяч гривен. По восемьдесят тысяч каждому. Всё записано отдельно».
Даниил осёкся. Пальцы у него заметно дрожали, и бумага тихо зашелестела в руках. Он несколько секунд смотрел на строки, потом молча протянул письмо Константину.
— Дальше ты, — глухо сказал он.
Константин взял лист, провёл большим пальцем по краю бумаги и начал читать:
«Но деньги — не самое важное. Они сегодня есть, завтра их уже нет. Главное совсем в другом.
Дом. Я не хотел бы, чтобы вы его продавали. Но и приказывать вам не имею права. Вы взрослые мужчины, у каждого своя семья, свои заботы, своя жизнь. Просто знайте: если всё-таки решите продать, я не стану на вас обижаться. Я бы понял. Дом — это стены, крыша, окна. А семья — это вы.
Если же оставите его — мне было бы радостно. Пусть стоит. Пусть ждёт вас. Приезжайте сюда хотя бы раз в год. Хоть на один день. Затопите печь, посидите на веранде с чаем, посмотрите на черёмуху во дворе. Она многое помнит.
И ещё скажу последнее.
Когда вы были мальчишками, вы постоянно ссорились. То игрушку не поделите, то конфету, то место за столом. Я вас разнимал, мирил, бывало, и наказывал — ставил в угол. Но повторял всегда одно: “Вы братья. Брат за брата должен стоять стеной. Если вы друг друга не удержите, кто тогда удержит? Чужие люди?”
Теперь вы уже не дети. Я не могу вам указывать. Но прошу помнить: вы братья. У вас одна кровь, один дом, одна мать и один отец.
Не потеряйте друг друга. В жизни бывает всякое: и злость, и обиды, и слова, сказанные сгоряча. Но дороже родного человека ничего нет. Я это понял поздно — когда не стало вашей матери. Недооценивал, не берег так, как должен был. Думал, впереди ещё много времени. А времени бесконечного не бывает.
Так что, если вы сейчас сидите и спорите, остановитесь. Обнимите друг друга. Прямо сейчас».