— Ирина, нам надо объясниться, — Сергей прошёл за ней на кухню и остановился у дверного проёма.
Она даже не сразу обернулась. Поставила тарелки в раковину, открыла воду и только потом сухо спросила:
— Объясниться о чём, Сергей? О «выгодном» вине? О квартире, которую ты уже три года обещаешь довести до ума? Или о том человеке во дворе, на которого ты набросился из-за какой-то коробки?
— Да перестань, — он поморщился, будто разговор причинял ему физическую боль. — Ну сорвался. С кем не бывает? Это случайность.
Ирина резко повернула голову.
— Нет. Случайность — это когда чашка из рук выпала. А ты соврал маме про подарок. Потом соврал про цену вина. И это не первый раз, просто сегодня всё стало слишком заметно. Ты постоянно раздаёшь всем советы, рассказываешь, как правильно жить, а сам не смог спокойно поговорить с дворником из-за пустяка.
Сергей открыл рот, но так и не нашёл слов. Возразить было нечего.
В кухню неслышно вошла Татьяна Сергеевна. Она взяла чистое полотенце и принялась вытирать чашки, хотя Ирина уже успела их ополоснуть. Движения у неё были спокойные, размеренные, будто она специально не хотела усиливать и без того тяжёлую тишину.
— Татьяна Сергеевна, — Сергей повернулся к ней, явно надеясь хотя бы на её поддержку, — вы ведь понимаете, что я не специально. Просто так вышло.
Тёща посмотрела на него ровно. В её взгляде не было ни злорадства, ни жалости.
— Сергей, за свои годы я насмотрелась на разных людей. И давно поняла одну простую вещь: человека узнают не по красивым речам за праздничным столом. Его видно в те минуты, когда он уверен, что на него никто не смотрит.
Она аккуратно поставила чашку на полку и вышла, оставив их на кухне одних.
Ирина домыла последнюю тарелку, закрыла кран и прислонилась спиной к раковине. Лицо у неё было усталое, но голос прозвучал твёрдо.
— Сергей, я больше так не могу.
— Что значит — не можешь? — он нахмурился.
— Я устала от твоей вечной необходимости что-то доказывать. Мне, маме, друзьям, даже случайным людям во дворе. Ты живёшь так, словно бесконечно сдаёшь экзамен, хотя никто у тебя его не принимает.
— Ирина, ты всё преувеличиваешь.
— Возможно. Но я хочу обычной спокойной жизни. Без показной экономии, без твоих «планов на будущее», без сцен, которые потом случайно оказываются на мамином телевизоре.
Сергей опустил взгляд. Руки у него повисли вдоль тела, и впервые за вечер он выглядел не возмущённым, а растерянным.
— И что теперь? Что ты хочешь сделать?
Ирина не ответила сразу. Несколько секунд она смотрела в сторону окна, будто подбирала слова, которые давно крутились у неё внутри, но всё никак не решалась произнести.
— Думаю, тебе нужно пожить в той квартире. В недоделанной.
Он резко поднял голову.
— Ирина, ты серьёзно? Там же отопление толком не работает.
— Значит, займёшься этим. Ты ведь говорил, что у тебя всё просчитано и есть стратегия.
Сергей хотел возразить, но встретился с её взглядом и замолчал. В этом взгляде уже не было сомнения.
На следующий день, в субботу, он складывал свои вещи в картонные коробки, которые Ирина достала с балкона. Коробки были обычные: из-под бытовой техники, с заломленными углами и старыми следами скотча.
— Может, всё-таки не в это? — Сергей повертел одну коробку в руках. — Можно же нормально, в чемодан.
— Коробок достаточно, Сергей, — спокойно ответила Ирина. — Ты же сам всегда говорил, что разумная экономия начинается с мелочей.
Он посмотрел на неё, пытаясь понять, иронизирует она или говорит всерьёз. Но по её лицу было ясно: если это и шутка, то смеяться над ней некому.
В тот же день приехала Татьяна Сергеевна. Формально помогать было почти не с чем, но она всё равно пришла. Села на кухне, вынула из сумки катушку ниток и старую блузку с оторванной пуговицей. Устроилась у стола и начала пришивать пуговицу так буднично, будто именно этим и полагалось заниматься в такой день.
— Мам, зачем ты приехала? — Ирина поставила перед ней чашку с чаем. — Я бы сама справилась.
— Я приехала на тебя посмотреть, а не на его коробки, — сказала Татьяна Сергеевна, не поднимая глаз от шитья.
Из комнаты слышались приглушённые звуки: что-то двигали по полу, шуршала плёнка, иногда Сергей тяжело вздыхал, стараясь, видимо, чтобы это не выглядело слишком демонстративно.
Ирина села напротив матери и какое-то время молча крутила чашку в руках.
— Мам, а я правильно поступаю? — спросила она вдруг.
Татьяна Сергеевна отложила иголку и внимательно посмотрела на дочь.
— А ты сама как чувствуешь?
— Не знаю. То кажется, что иначе уже нельзя. А потом думаю: может, я слишком резко всё решила.
— Доченька, универсально правильных решений не существует, — тихо сказала мать. — Есть такие, после которых ты можешь лечь и уснуть спокойно. А есть такие, после которых всю ночь смотришь в потолок.
Ирина сделала глоток остывающего чая и посмотрела в окно. Во дворе стояли те же деревья, что и много лет назад, когда она ещё девочкой бегала здесь после школы.
— А ты после папы спокойно спала?
Татьяна Сергеевна едва заметно улыбнулась своим воспоминаниям, снова взяла иглу и продолжила шить.
— Это, Ириша, уже совсем другой разговор.
Из прихожей донёсся голос Сергея — глухой, негромкий, будто он говорил скорее с собой, чем с кем-то в квартире. Наверное, разбирал очередную коробку.
Ирина посмотрела в сторону двери, потом снова перевела взгляд на мать.
— Мам, а что теперь будет?
Татьяна Сергеевна не спешила с ответом. Она аккуратно продела нитку в ушко иголки, затянула узелок и только после этого сказала:
— А это, доченька, теперь тебе решать. Пей чай, пока совсем не остыл.