На этот раз она приехала не одна. Следом из машины выбрался незнакомый мужчина с папкой, рулеткой и деловым выражением лица. Мария Сергеевна поняла всё почти сразу: привезли оценщика.
Мужчина неторопливо прошёлся по двору, измерил что-то у забора, щёлкнул рулеткой возле стены, потом склонился над блокнотом и принялся делать пометки. Наталья сопровождала его по пятам и говорила так громко, будто специально хотела, чтобы мать слышала каждое слово:
— Основание у дома крепкое, обратите внимание. Веранда утеплённая, не какая-нибудь летняя пристройка. Крыша тоже в хорошем состоянии, её недавно перекрывали.
Мария Сергеевна вышла на крыльцо и остановилась, крепко сцепив руки на груди.
— Наташа, объясни мне, кто этот человек? И с какой стати ты водишь его по моему двору, будто уже хозяйка здесь?
Дочь даже не смутилась.
— Мам, это Виктор. Он занимается оценкой недвижимости. Не начинай, пожалуйста. Он просто посмотрит дом, чтобы мы понимали реальную цену. Нельзя же продавать вслепую.
— Я тебе не разрешала ничего оценивать, — твёрдо сказала Мария Сергеевна.
Наталья тяжело вздохнула, закатила глаза и повернулась к мужчине с виноватой улыбкой:
— Вы уж не обращайте внимания. Мама в возрасте, ей трудно принять очевидные вещи. Осмотрите спокойно, что нужно. А потом мы с братом подумаем, как её уговорить.
Виктор коротко кивнул, будто подобные сцены видел не впервые, и снова занялся своим делом. А Мария Сергеевна осталась стоять на крыльце. Внутри у неё поднималась горячая, почти удушающая злость, но вместе с ней — страшное бессилие. Можно было накричать, потребовать, чтобы они немедленно убирались, хлопнуть калиткой у них перед носом. Но что бы это изменило? Наталья уже всё решила за неё.
Когда мужчина наконец закончил осмотр и уехал, дочь поднялась на крыльцо. Из сумки она достала аккуратную папку с распечатками и протянула матери.
— Вот, посмотри. Это предварительные цифры. Если продать дом примерно за такую цену, после всех комиссий, оформления и налогов останется вот столько. Мне хватит закрыть кредиты, Лёше — на лечение зубов, Алексею — на его дела. А тебе останется на небольшую квартиру где-нибудь в пригороде. Ну или можешь жить у нас. По очереди.
— Я не собираюсь жить у вас по очереди, — тихо ответила Мария Сергеевна.
— Господи, мама, ну опять начинается! — Наталья всплеснула руками. — Ты ведёшь себя как ребёнок, честное слово. Пойми наконец: это решение всем выгодно. Ты будешь не одна, под присмотром. Мы закроем свои проблемы. Никто никому не станет мешать. А если ты упрёшься, мы просто прекратим с тобой общаться. Совсем. Ты правда этого добиваешься? Хочешь остаться одна-одинёшенька, чтобы даже внуки больше сюда не приезжали?
— Они и сейчас почти не приезжают.
— У них, между прочим, своя жизнь! — раздражённо бросила Наталья. — Ксюша ходит в театральную студию, у Лёши тренировки по футболу. Им некогда трястись через полгорода ради поездки к тебе. А если ты будешь жить рядом с нами, увидишь их хоть каждый день.
— Я хочу оставаться в своём доме.
— В своём доме, — передразнила дочь с кривой усмешкой. — Мам, я уже без шуток говорю. Мы с Алексеем устали повторять одно и то же. Этот дом — наш последний нормальный шанс выбраться. Если ты откажешься его продать, мы просто утонем в своих проблемах. И ты потом будешь знать, что могла помочь, но не захотела. Скажи честно: тебе нас совсем не жалко?
Мария Сергеевна подняла на неё глаза.
— А вам меня жалко?
Наталья выдержала её взгляд. В нём не появилось ни мягкости, ни стыда, ни капли сочувствия. Только досада, холодная и упрямая.
— А что тебя жалеть? У тебя есть дом, пенсия, огород. Живёшь спокойно, ни перед кем не отчитываешься. Ни в чём себе особо не отказываешь. А мы крутимся с утра до ночи, как заведённые. Наш папаша, которого ты когда-то с таким достоинством выгнала из жизни, даже не интересуется нами. А разгребаем всё мы. Если бы ты тогда потерпела, всё могло сложиться совсем иначе. Мы бы жили нормально, с деньгами, с возможностями. А так — никто. И всё это из-за тебя.
У Марии Сергеевны перехватило горло. Эти упрёки она слышала уже не раз. Они давно въелись в память, как старая царапина, которая вроде затянулась, но стоит задеть — снова больно. И каждый раз слова дочери били так, будто звучали впервые.
— Ты правда думаешь, что я должна была оставаться с человеком, который мне изменял?
— Да! Должна была! — Наталья сорвалась почти на крик. — Все так живут, мама! Все терпят, когда надо! А ты решила поиграть в гордость и сломала нам жизнь. Теперь у тебя есть возможность хоть что-то исправить. Продай дом. И тогда мы, может быть, сумеем тебя простить.
— Простить? — Мария Сергеевна невольно отступила на шаг. — Это вы меня простите?
— Да, мама. За всё. За то, что лишила нас отца. За то, что мы росли в вечной нехватке денег. За то, что ты ничего нам не дала. Мы не ездили отдыхать за границу, как дети его новой жены. Мы не жили в красивой квартире с огромными окнами. Мы донашивали вещи друг за другом. А ты ещё говоришь, что у тебя всё было правильно? Нет. Ты просто оказалась слишком гордая и слишком глупая. Нужно было проглотить эту измену, как делают нормальные женщины. Ну погулял мужик — велика беда. Зато были бы деньги, положение, связи.
Мария Сергеевна молчала. Она и без Натальи много лет носила в себе это тяжёлое чувство — вину. За то, что не удержала семью. За то, что ушла от мужа, который предавал её без стыда. За то, что не смогла дать детям той жизни, на которую они, по их мнению, имели право. За то, что не сумела стать достаточно холодной и расчётливой, чтобы закрыть глаза на измену и жить дальше в удобстве.
Наталья стояла напротив, ожидая ответа, словно уже знала, что мать сломается.
— Я подумаю, — наконец произнесла Мария Сергеевна.
— Только думай быстрее. У меня есть покупатель, он готов внести аванс уже на этой неделе. Если начнёшь тянуть, он найдёт другой вариант, и тогда цену придётся снижать. А что будет потом — я даже представить не хочу.
Она вложила папку матери в руки, резко развернулась и зашагала к машине. У калитки Наталья вдруг остановилась и обернулась, будто вспомнила ещё одно важное условие.