Мария Сергеевна очнулась ровно в шесть: под окнами истошно перекликались соседские петухи. Она не спешила поднимать веки, просто лежала и прислушивалась к знакомому скрипу старого дома, который будто тоже просыпался вместе с ней. За последние годы эти звуки стали ей ближе и дороже, чем голоса родных детей. Те появлялись редко и почти всегда с одной целью — снова завести мучительный разговор, после которого у Марии Сергеевны начинало колотиться сердце и подскакивало давление.
Она поднялась, накинула на плечи халат, нащупала тапочки и медленно прошаркала на кухню. На столе белел листок — записка от Натальи, оставленная перед уходом. «Мама, я всё пересчитала ещё раз. Дом нужно продавать срочно, пока цены не упали. На эти деньги мы закроем все наши вопросы. Перестань думать только о себе».
Мария Сергеевна смяла бумагу в кулаке и без всякого выражения бросила её в мусорное ведро. В душе не отозвалось ничего — ни обиды, ни удивления. Словно она уже выгорела изнутри.
Поставив чайник на плиту, она выглянула во двор. У калитки стоял её сын Алексей. Курил, хотя мать не раз просила его не дымить возле дома. Заметив её у окна, он коротко махнул рукой, швырнул окурок прямо на землю и направился к крыльцу. Почти сразу по двери забарабанили — громко, нетерпеливо, будто он пришёл не к матери, а требовать долг.
— Не заперто, — произнесла Мария Сергеевна, даже не повернув головы.
Алексей вошёл, кое-как стукнул подошвами о порог, но обувь снимать не стал. Прошёл на кухню, тяжело опустился на табурет, расстегнул куртку. От него тянуло вчерашним перегаром.
— Привет, мам. Чай найдётся?
— Налей себе.
Он потянулся было к кружке, но так и не налил. Достал телефон, несколько секунд листал экран, потом резко перевернул его дисплеем вниз и положил на стол.
— Мы вчера с Натальей говорили. Она, конечно, кипит вся, но в общем-то права.
Мария Сергеевна поставила перед ним чашку крепкого чая. Сын даже не взглянул на неё.
— Послушай, мам. Деньги нам нужны. Не на прихоти какие-то, а по-настоящему. У Натальи кредиты давят, у меня с работой всё шатко. Ксюшке скоро поступать, младшему зубы лечить надо. А ты живёшь здесь одна, в таком доме. Ну зачем тебе столько места? Это же сплошная морока: топи, мой, чини, за забором следи. Продай его, а?
— Алексей, я не намерена снова это обсуждать.
— Конечно, ты никогда не намерена! — он с силой ударил ладонью по столу, и чай плеснул через край на клеёнку. — Тебе на нас плевать! Всю жизнь только о себе и думала. С отцом не смогла нормально жить, теперь и с нами по-человечески не хочешь. Тебе бы сидеть тут одной, как старая птица в дупле, и копить злость на собственных детей!
— Я на вас не злюсь, — спокойно, почти шёпотом сказала Мария Сергеевна и стала вытирать мокрое пятно тряпкой.
— Да-да, не злишься. Просто видеть нас не желаешь. Мам, ну включи ты голову хоть раз! Сколько тебе ещё осталось? Десять лет? Пятнадцать? И ты хочешь провести их в одиночестве среди этих стен? Ты мать, в конце концов. Ты обязана помогать семье.
— Я помогала вам всегда. Поднимала вас, учила, давала деньги на первые взносы, сидела с внуками, пока вы строили свою жизнь.
— Только не надо начинать про подвиги, — Алексей поморщился, будто ему стало противно. — Это была твоя обязанность. Ты нас родила — значит, должна была растить. А сейчас, когда нам действительно тяжело, ты сидишь на целом состоянии и делаешь вид, будто это тебя не касается. Этот дом — наше будущее наследство. И мы имеем на него право.
— Я пока жива, Алексей. Какое ещё наследство?
— А смысл тянуть? Всё равно после тебя он достанется нам с Натальей. Так лучше помоги сейчас, когда это действительно нужно. Потом уже поздно будет. Или тебе приятнее смотреть, как мы тонем в долгах, пока твой сад тут потихоньку загнивает?
Мария Сергеевна промолчала. Она подошла к окну и остановила взгляд на старой яблоне. Дерево было кривым, иссечённым временем, но всё ещё живым. Каждую весну оно упрямо покрывалось цветами, а потом давало мелкие, кислые яблоки. И Марии Сергеевне было всё равно, что они кислые. Они были её. Как и этот двор, этот дом, эта земля под ногами.
— Мам, ты вообще меня слушаешь? — Алексей поднялся, подошёл сзади и крепко взял её за плечо. — Я ведь нормально пришёл поговорить. Но если ты продолжишь упрямиться, мы найдём другой вариант. Наталья уже советовалась с юристом. Можно поставить вопрос о твоей недееспособности, если начнёшь чудить. Ты же в прошлом году с соседкой сцепилась, давление у тебя скачет, забывать стала. Это всё, между прочим, признаки.
Мария Сергеевна медленно повернулась к сыну. Он возвышался над ней почти на две головы: широкоплечий, тяжёлый, с жёстким взглядом. И в этом взрослом мужчине она вдруг не смогла разглядеть того маленького мальчика, который когда-то рыдал у неё на коленях и просил не уходить из комнаты.
— Ты сейчас серьёзно это говоришь? — спросила она одними губами.
— А что мне делать? Ты сама нас к этому подводишь. Согласилась бы по-хорошему — никто бы ничего не предпринимал. А раз так… потом не говори, что тебя не предупреждали.
Он резко развернулся, вышел в коридор и хлопнул дверью так, что в старой раме дрогнуло стекло. Мария Сергеевна ещё какое-то время стояла неподвижно. Потом ноги словно перестали её держать, и она медленно опустилась на табуретку.
В голове билась одна-единственная мысль: они хотят забрать дом. Не просто стены и крышу — всё, что осталось от её жизни.
Спустя три дня во дворе вновь появилась Наталья.