Произнеся это вслух, Татьяна сама на мгновение растерялась. Ещё утром она была уверена, что просто даст мальчику переночевать, накормит, отогреет, а там взрослые как-нибудь разберутся. Но теперь прежний порядок мыслей рассыпался. Перед ней был не «чужой ребёнок на время», а худенький, затравленный Кирилл с очками, перемотанными изолентой, и его жизнь уже успели поделить между собой мать, которой было всё равно, и посторонний мужчина, считавший мальчика лишней обузой. Отступить сейчас означало бы молча согласиться со всем этим.
— Спи, — тихо сказала она, подоткнула одеяло у его плеча и осталась сидеть рядом, пока дыхание Кирилла не стало ровным и глубоким.
Утром Татьяна Павловна первым делом набрала номер Натальи, который накануне почти силой вытянула у Виктора. Ответили не сразу — только после нескольких длинных гудков. В трубке раздался расслабленный, ленивый голос женщины, будто она только что вышла из тёплого моря и вовсе не собиралась возвращаться к реальности:
— Алло? Кто говорит? Если насчёт объявления, то уже продали.
— Это Татьяна Павловна, мама Виктора, — представилась она сдержанно, хотя сердце колотилось так, что голос мог дрогнуть в любую секунду. — Я звоню из-за Кирилла.
— А-а, бабушка, — протянула Наталья без малейшего оживления. — Он у вас, да? Ну и как, не слишком вам там докучает?
— Не докучает, — спокойно ответила Татьяна. Она не стала тянуть и подбирать обходные слова. — Я хочу, чтобы Кирилл остался у меня не на несколько недель, а насовсем. Школа рядом, педагоги нормальные, питание будет, присмотр тоже. Вы ведь сами собирались отправлять его в интернат. А я ему родная бабушка. Если вы дадите согласие, я оформлю опеку. С вас ничего требовать не стану, никаких алиментов, никаких претензий. Нужно только подписать документы.
На другом конце некоторое время молчали. Сквозь шум связи доносились крики чаек, плеск воды и чьи-то весёлые голоса — словно разговор о судьбе ребёнка шёл где-то между пляжным полотенцем и лотком с кукурузой.
— Ой, да берите, если вам так надо, — наконец беззаботно сказала Наталья. — Я же не враг собственному сыну. Пусть живёт, раз вы хотите. Только сама я приехать не смогу. Сегодня муж ведёт меня в дельфинарий, да и вообще у нас тут всё расписано. Дайте адрес — я отправлю курьером свидетельство, доверенность и заявление. Подпись у нотариуса заверю здесь, это не проблема.
— Заверьте, — ровно произнесла Татьяна Павловна и продиктовала адрес.
Пока она называла улицу и номер дома, лицо у неё горело от стыда — не за себя, а за эту женщину, которая избавлялась от сына так же легко, как от ненужной сумки, давно мешавшей в шкафу.
Документы действительно пришли спустя две недели — плотный конверт, аккуратно заклеенный и перевязанный резинкой. С ним Татьяна Павловна начала долгий поход по кабинетам: опекунский совет, социальная служба, паспортный отдел, бесконечные справки, заявления, копии и подписи. Её расспрашивали с подозрением, уточняли, справится ли она в своём возрасте, интересовались, не стоит ли за этим какая-нибудь выгода. Она выслушивала всё, сидя прямо, словно на экзамене, и каждый раз отвечала почти одними и теми же словами: «Это мой внук. Я ему не чужая. Его место рядом со мной». В конце концов разрешение выдали.
Так Кирилл остался в её доме.
Поначалу он всё ещё вздрагивал от резкого голоса, даже если его просто звали обедать. Просить о чём-то ему было трудно: он мог часами сидеть над тетрадями, хотя за окном деревенские мальчишки уже вовсю гоняли мяч на пустыре. Татьяна не торопила его и не лезла в душу. Она просто каждый день наливала ему кружку свежего молока, брала с собой на огород, учила отличать сорняки от морковной ботвы, показывала, как держать молоток, как подправить перекосившуюся ступеньку у крыльца. По вечерам она читала вслух газету и комментировала новости с такой сухой насмешкой, что Кирилл иногда неожиданно смеялся — и тут же смущался, будто сам не верил, что умеет смеяться вслух.
Первым из местной ребятни к нему пробился соседский Игорёк — плотный, румяный, любопытный до невозможности мальчишка, круглый, как колобок. Он нашёл лазейку в заборе, протоптал через неё тропинку и однажды заявил Кириллу, что человек, не способный отличить сома от щуки, не имеет права жить так близко к пруду. Поэтому, мол, он лично берётся исправить это безобразие.
Сначала Кирилл сторонился нового знакомого и больше молчал. Но после третьей вылазки с удочками уже спорил про наживку, доказывал, что червяк лучше теста, и однажды принёс домой двух карасей, завернутых в мокрую траву. Татьяна Павловна пожарила их с такой торжественностью, словно на сковороде лежал не скромный улов, а дорогая рыба к празднику.
Мало-помалу мальчик начал меняться. Спина у него выпрямилась, в лице появилась живая краска, взгляд стал спокойнее. Старые очки, склеенные кое-как, Татьяна заменила новыми — в тонкой металлической оправе. Когда Кирилл впервые вышел в них во двор и увидел своё отражение в стекле веранды, он задержался на секунду и улыбнулся сам себе, едва заметно, но по-настоящему.
Наталья время от времени всё-таки объявлялась. Раз в год, иногда два, обычно на попутной машине и непременно с коробкой конфет, как будто этим можно было закрыть все пропущенные месяцы. Дольше часа она не оставалась. С порога начинала рассказывать, как устала, как непросто ей с мужем, как они подумывают перебраться в Одессу, и под конец всегда спрашивала одно и то же:
— Ты тут не голодаешь?
Будто вся жизнь сына сводилась к тому, сыт он или нет. Кирилл отвечал вежливо, без обиды и без радости, что всё хорошо. Провожал её до калитки с ровным лицом, возвращался в дом и садился за уроки. О визите он не говорил ни слова. Татьяна Павловна видела это, но расспросами не мучила.
Виктор появлялся ещё реже. Как-то, года через три после того дня, когда Кирилл впервые оказался у бабушки, он приехал без предупреждения. Принёс пакет покупных пельменей, бутылку вина и начал разговор издалека. Сказал, что Алла давно обо всём знает, уже привыкла и даже, мол, считает: парню нельзя расти без отцовского контроля. Пора забирать его в город, определить в кадетский корпус, а Алла, так и быть, готова помочь с устройством.
Татьяна Павловна слушала его, стоя у плиты. Дослушав, вытерла руки кухонным полотенцем, повернулась и произнесла жёстко:
— За эти годы ты ни разу не сел с ним за уроки, не спросил, не болит ли у него что-нибудь, а с днём рождения поздравляешь через день, если вообще вспоминаешь. И теперь являешься с разговорами о кадетском корпусе? Не позорься, Виктор. А своей жене передай: судьбу ребёнка не ей решать. Особенно ребёнка, которого она никогда своим не считала.
Виктор налился багровым, пробормотал что-то раздражённое себе под нос, но задерживаться не стал. Ушёл быстро и больше к этому разговору не возвращался.