По-настоящему громкая сцена случилась позже, когда Кириллу исполнилось четырнадцать. Наталья появилась на пороге не одна: рядом с ней стоял новый ухажёр. Уже не Олег, о котором давно никто не вспоминал, а некий Денис — в растянутой майке, с толстой золотистой цепью на шее и манерой называть каждого встречного «братан».
Наталья была взвинчена до предела, с ярким макияжем и резкими движениями. Едва переступив порог, она сразу выпалила:
— Я сына забираю. Мы с Денисом жильё сняли, трёхкомнатное, места хватит. Нечего ему тут в земле и навозе возиться. Пойдёт в нормальную школу, будет жить как человек.
Кирилл в это время стоял у дверей своей комнаты. Он молчал, но пальцы так крепко вцепились в косяк, что побелели костяшки.
— Кирилл останется там, где сам захочет, — ровно произнесла Татьяна, даже не собираясь пропускать незваных гостей дальше прихожей. — Когда он стал тебе в тягость, ты от него отказалась. А теперь вдруг вспомнила, что у тебя есть сын. Зачем — мне неинтересно. Но он уже не малыш, Наталья. Он сам может сказать, где его дом.
Наталья вспыхнула, набрала воздуха, явно собираясь сорваться на крик, но Кирилл не дал ей начать. Он шагнул вперёд, встал рядом с бабушкой и, хотя голос у него уже ломался, сказал неожиданно спокойно и твёрдо:
— Мам, я никуда с вами не поеду. Я живу здесь. Это мой дом. Бабушка Таня — моя семья. Если хочешь, можешь приезжать, но только без ругани. А забирать меня не надо.
Денис коротко фыркнул, пожал плечами и бросил:
— Ну смотри сам, пацан.
Зато Наталью прорвало. Она сыпала обвинениями, говорила о чёрной неблагодарности, называла Татьяну «хитрой старухой», грозилась жалобами в опеку и другими неприятностями. Но договорить ей не дали: дверь закрылась прямо перед её лицом.
После того визита звонки от Натальи становились всё реже. Потом и они сошли на нет. Кирилл с виду держался спокойно, будто ничего особенного не произошло. Только в тот вечер он сам предложил помочь Татьяне по хозяйству и просидел рядом с ней до самых сумерек. О матери они не говорили. Обсуждали, какие яблони в этом году лучше завязались, почему мёд засахарился раньше обычного и не пора ли подлатать старый забор.
Татьяна понимала: ему нужны были не разговоры, а простое ощущение, что его мир не развалился. Что дом стоит на месте. Что она рядом.
Школу Кирилл закончил уверенно, с хорошим аттестатом. Потом подал документы в технический колледж. По будням жил учёбой, а на выходные неизменно возвращался к бабе Тане, потому что ни одна комната в общежитии не пахла свежим хлебом, сушёными травами и укропом с грядки.
Он быстро вытянулся, окреп, раздался в плечах. В нём уже трудно было узнать того тоненького мальчишку, которого когда-то ущипнул гусь. Теперь Кирилл сам со смехом носил тяжёлые мешки с комбикормом, рубил дрова и чинил всё, до чего доходили руки.
Повестка пришла в самом конце лета. Кирилл собрался без лишних слов и показной печали. Только перед отъездом долго стоял в палисаднике и смотрел на дом так внимательно, будто хотел запомнить каждую щербинку на ставнях, каждую трещинку в старых досках.
Татьяна положила ему в сумку тёплые вязаные носки, банку малинового варенья и маленькую иконку, завёрнутую в чистый платок. На перроне, пока поезд ещё стоял у платформы, она старалась говорить спокойно:
— Ты пиши мне. Слышишь? И там без геройства через край. Делай, что положено, но голову не теряй.
— Не буду, ба, — пообещал он.
А потом вдруг, будто забыв о своей обычной сдержанности, крепко обнял её. Так крепко, что Татьяна почувствовала, как быстро и горячо стучит у него сердце.
Служить Кириллу довелось в морском подразделении ВМС Украины, недалеко от Одессы. Письма приходили не так часто, как ей хотелось, зато каждое было длинным, исписанным мелким аккуратным почерком. Он рассказывал о сослуживцах, о море, о том, как впервые увидел дельфинов у берега, о том, что хлеб там совсем не похож на бабин. И почти в каждом письме повторял: вернётся — обязательно перекроет крышу на веранде, потому что тянуть уже нельзя.
Татьяна читала эти письма вслух Игорю, который тоже давно вырос и работал механизатором. Иногда она смеялась над Кирилловыми приписками, иногда украдкой вытирала глаза краем фартука. Не от жалости — от гордости, которая распирала грудь и не давала спокойно дышать.
В день его возвращения она поднялась ещё затемно. Достала из погреба огурцы и помидоры, поставила тесто на пирожки с капустой и ливером, сбегала к соседке за свежим творогом. К полудню в доме стоял такой запах, что даже ленивый кот, развалившийся у завалинки, приоткрыл один глаз и повернул морду к двери.
Татьяна то и дело подходила к окну, вглядывалась в дорогу, прислушивалась к каждому звуку. Но момент всё равно пропустила. Просто однажды скрипнула калитка. Потом послышались шаги. И в проёме входной двери, которую она нарочно не заперла, появился высокий парень в военной форме.
— Ба, я дома, — сказал Кирилл.
Голос у него стал ниже, взрослее, но интонации остались теми же — родными до боли.
Татьяна ахнула, выронила прихватку, которую всё это время мяла в руке, и засеменила к нему так быстро, как только могла. Она обняла его за шею, насколько позволял рост, уткнулась лицом в жёсткую ткань формы. Кирилл осторожно, бережно прижал её к себе.
За столом он ел почти так же жадно, как в тот давний первый день, когда она впервые накормила его у себя дома. Татьяна сидела напротив и всё подкладывала ему то пирожок, то соленье, то кусок домашнего хлеба. Наконец она решилась спросить о том, что вертелось на языке с самой минуты его появления:
— Ты к матери поедешь? Она недавно звонила. Новый номер оставила. О тебе спрашивала.
Кирилл отставил кружку и посмотрел на неё спокойно, без злости, но очень твёрдо.
— К кому? К Наталье Сергеевне, которая выбросила меня из своей жизни, как только ей стало удобно? Нет, ба. Я никуда не поеду. У меня мать одна. Она сейчас сидит напротив и кладёт мне уже пятый пирожок, хотя прекрасно знает, что я скоро лопну. И давай больше к этому не возвращаться. Эта тема закрыта.
Татьяна потянулась к сахарнице, медленно размешала чай, пряча влажный блеск в глазах. Потом тихо сказала:
— Ну и ладно. Тогда доедай — и пойдём крышу смотреть. Я рубероид уже давно припасла.
Кирилл усмехнулся, поднялся из-за стола и направился к сараю за лестницей.
А Татьяна, убирая посуду, вдруг ясно поняла: всё, что когда-то казалось разбитым и неправильным, наконец встало на своё место.