Отвечать она не стала. Когда Кирилл доел, он сам поднялся из-за стола и понёс тарелку к раковине. Там остановился, не решаясь, что делать дальше, но Татьяна мягко забрала у него посуду и отправила во двор — мол, посиди на свежем воздухе, после дороги полезно.
Из окна она видела, как мальчик вышел на крыльцо и замер, растерянно оглядывая двор, будто оказался в незнакомой стране и не понимал её правил. Через пару минут калитка, которую Татьяна по рассеянности не защёлкнула, жалобно скрипнула. Из высокой крапивы возле забора важно выкатилась гусыня — белая, крупная, с оранжевым глазом, в котором читалось наглое любопытство. Следом за ней одна за другой потянулись остальные птицы.
Кирилл сперва просто застыл, разглядывая их почти с восторгом. Потом, видно решив, что раз они ходят по двору, значит, не опасные, сделал пару осторожных шагов навстречу и протянул ладонь. Гусак, до этого мирно дремавший в тени огромных лопухов, резко вытянул шею, зашипел так злобно, будто увидел врага, и кинулся на мальчишку с неожиданной для такой тяжёлой птицы прытью. Клюв щёлкнул мгновенно — и впился в кожу на ноге, чуть ниже колена.
Крик Татьяна услышала сразу. Он был не столько громким, сколько сорванным, придушенным, будто боль и испуг перехватили мальчику дыхание. Она выскочила из дома босиком, на ходу отмахиваясь передником от разошедшихся гусей, и увидела Кирилла: тот сидел на корточках у крыльца и обеими ладонями зажимал ушибленную ногу. Меж пальцев проступала водянистая сукровица, а по лицу уже катились слёзы, оставляя мокрые дорожки на щеках.
— Господи, Кирюша, ты что, гусей никогда вблизи не видел? — Татьяна опустилась рядом, осторожно убрала его руки и быстро осмотрела распухающий синяк с царапиной.
— Видел, — еле выговорил он, давясь всхлипами. — Только по телевизору.
Она подняла его, довела до дома, усадила на диван и, всё время причитая себе под нос: «Ну надо же, вот беда, ай-яй-яй», достала из шкафчика банку без наклейки. Мазь в ней была густая, тёмная и пахла травами так резко, что щипало нос. Татьяна аккуратно намазала ранку. Кирилл морщился, сжимал губы, но ни разу не дёрнулся и не пожаловался.
Когда всё было закончено, он вдруг опустил глаза на свои худые, исцарапанные коленки и спросил тихо:
— А вы мне правда бабушка? Или просто так сказали?
Татьяна на мгновение растерялась. Вопрос прозвучал не по-детски. В нём не было обычного любопытства — только тревожная попытка понять, есть ли у него хоть какое-то место в этом доме.
— Настоящая я тебе бабушка, — сказала она, присев на край дивана. — По отцу. А раз так, значит, ты здесь не чужой. Ты дома, понял? Запомни это хорошенько.
Кирилл кивнул, однако настороженность из его взгляда никуда не ушла.
К вечеру Татьяна взялась за большой яблочный пирог с корицей. Пекла она его скорее не ради угощения, а чтобы занять руки и не дать мыслям бегать по кругу. Когда сумерки потемнели до густой синевы, она постелила Кириллу в маленькой комнате, где когда-то жил её сын. Пока мальчик умывался, Татьяна разобрала его рюкзак и с тяжёлым сердцем выложила содержимое: две майки, у одной под мышкой зияла дыра, спортивные штаны с вытянутыми коленями да совсем изношенную курточку без подкладки. Ни запасных носков, ни пижамы, ни даже носового платка. Она аккуратно сложила всё на стул и добавила сверху пару футболок Виктора, которые давно лежали в шкафу без дела.
Ночью сон к ней долго не шёл. Дом дышал привычной тишиной, потрескивал где-то старый пол, за окном шуршала листва. И вдруг сквозь это безмолвие пробился тонкий, прерывистый звук. Сначала Татьяна решила, что это мыши возятся в стене, но потом поняла: кто-то плачет. Очень тихо, почти беззвучно, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали.
Она поднялась, прошла в соседнюю комнату и включила маленький ночник в форме грибка, который всё ещё стоял на тумбочке с тех времён, когда её собственный сын боялся засыпать в темноте.
— Кирюша, что случилось? — тихо спросила она, садясь рядом.
Мальчик лежал, натянув одеяло почти до носа, и весь мелко дрожал. Когда он повернул к ней лицо, на наволочке остались тёмные влажные пятна.
— Простите… я не хотел, чтобы вы услышали, — зашептал он, с трудом проглатывая слова. — Просто я у мамы… вечером не спал. Они с дядей Олегом разговаривали, а я всё слышал. Он сказал: «Наталья, ну какой из меня отец? Сдай мальчишку в интернат. На каникулы будем брать — и всем легче». А мама ответила: «Ты прав, Егорушка, я уже адрес нашла, на Строителей, семь». Потом они считали, сколько денег останется, если меня туда отвезти.
Он замолчал, будто сил больше не было. Потом добавил совсем глухо:
— Значит, я никому не нужен. И вам, наверное, тоже. Вы просто сейчас добрая, потому что батя попросил.
У Татьяны сжалось горло. На несколько секунд она даже вдохнуть не смогла. Ей не хотелось бросаться пустыми утешениями, говорить заученное «всё будет хорошо» или «не плачь». Перед ней лежал не капризный ребёнок, а маленький человек, которому взрослые уже успели объяснить его цену — и эта цена у них сошлась на обычных расходах за месяц.
— Знаешь что, — наконец сказала она, и голос её прозвучал ровно, без приторной жалости. — У меня тут хозяйство немалое: корова, куры, эти гуси-бандиты, огород, ягоды пошли. Одной мне уже тяжеловато. Хоть объявление пиши: «Нужен помощник, желательно внук». Так что раз уж тебя собирались спихнуть непонятно куда, может, останешься у меня? Будешь помогать. Я тебя и за скотиной ухаживать научу, и грибы от поганок отличать, и по хозяйству разбираться. Всё покажу, чему мой Витька в детстве не очень-то хотел учиться. А через месяц спокойно решим, как жить дальше. И никакого интерната не будет, если ты сам туда не захочешь.
Кирилл приподнялся на локте. Очки он уже снял, и без них лицо казалось ещё более детским, уязвимым. Зато во взгляде вдруг появилась внимательность, почти недоверчивая надежда.
— Вы правда? — спросил он и тут же запнулся. — А ваша эта… тётя Алла… она не будет ругаться?
— У тёти Аллы я разрешения спрашивать не собираюсь, — твёрдо сказала Татьяна. — Она в моём доме не хозяйка, а я в её кошелёк не заглядываю. Если я для себя решила, что ты мой внук, значит, так тому и быть.