— Наташ, ну давай просто подберём что-то скромнее, — Дмитрий вдруг заметно оживился, решив, что раз она не кричит и не швыряет чашки, значит, ещё можно всё повернуть в свою сторону. Он сделал шаг к ней, потянулся к её пальцам, но Наталья отстранилась так резко, будто его прикосновение могло обжечь. — Зачем нам этот кирпичный дворец? Купим небольшой каркасный домик, шесть соток — нам двоим выше крыши хватит. Зато мама теперь в тепле будет, нормально, по-человечески. Ты ведь сама не раз говорила, что пожилых надо беречь. Мы же семья, Наташ. В семье друг друга не бросают.
— Семья? — Наталья коротко усмехнулась, но смех вышел сухим и колючим, словно царапнул изнутри. — Семья, Дмитрий, это когда важные решения обсуждают вдвоём. Когда ты приходишь и говоришь: «У мамы из окон тянет, давай выделим сорок тысяч гривен на обычные металлопластиковые окна». А не когда ты исподтишка снимаешь почти четыреста тысяч гривен с наших общих накоплений, чтобы оплатить ей какие-то королевские лоджии с отделкой под дуб.
— Это, между прочим, и мои деньги! — неожиданно вспыхнул он, явно задетый её словами. — Я тоже работал, не на диване лежал! Я имею право помочь собственной матери! Почему ты всё время считаешь только деньги? Она пожилой человек, ей тоже хочется радости, уюта, нормальной жизни!
— Твои деньги? — Наталья поднялась медленно, будто каждое движение давалось ей через силу. Усталость навалилась на неё разом, тяжёлая, глухая, как мешок с мокрым цементом, который внезапно бросили на плечи. — Твоя зарплата, Дима, почти целиком уходила на продукты, коммуналку и бензин для твоей же машины. Откладывали мы в основном с моих подработок. Хотя дело даже не в этом. Формально ты прав: в браке всё общее. Но важно не только что ты сделал. Важно — как. За моей спиной. Потихоньку. Как вор.
— Не смей! — Дмитрий повысил голос. — Не называй меня так! Я ничего не украл, ясно? Я взял своё! И вообще, эта дача — прихоть. Земля, грядки, вечные поездки по выходным… прошлый век. Может, я вообще не мечтал каждую субботу таскаться туда и ломать спину!
Он резко развернулся, вышел из кухни и с такой силой захлопнул дверь спальни, что в шкафчике дрогнули стаканы.
Наталья осталась посреди кухни одна. Несколько секунд она просто стояла, не понимая, куда деть руки, потом подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном темнело. На мокром асфальте расплывались жёлтые пятна фонарей, машины шуршали по лужам, в доме напротив одно за другим загорались окна. Там кто-то садился ужинать, кто-то включал телевизор, кто-то ругался из-за немытой тарелки или школьной оценки ребёнка. Обычная вечерняя жизнь, в которой всё ещё было на своих местах.
А её собственная жизнь только что треснула по самому центру. Не тонкой царапиной, которую можно не замечать, а глубокой щелью, разделившей всё на «до» и «после».
Остаток вечера прошёл в тягучей, давящей тишине. Наталья ужин готовить не стала. Она вскипятила чайник, налила себе крепкого чая без сахара и вытащила из письменного стола папку с бумагами. Там лежали распечатанные фотографии той самой дачи, план участка, копии документов продавца, пометки риелтора на полях.
Она долго смотрела на снимок, где возле резного крыльца пышно цвела сирень. Наталья уже успела прожить внутри этой картинки целую маленькую жизнь: поставила в воображении плетёные кресла, повесила лёгкие занавески, представила, как ранним утром выходит на крыльцо с чашкой кофе и слушает птиц.
Теперь ничего этого не будет.
Когда часы на стене отбили десять, Наталья взяла телефон. Несколько секунд она смотрела на экран, собираясь с силами, потом нашла нужный номер и нажала вызов.
— Алло, Светлана Павловна? Простите, пожалуйста, что так поздно.
На другом конце трубки пожилая женщина ответила бодро, даже радостно:
— Наташенька, здравствуй! Да ничего страшного, я ещё не ложилась, телевизор смотрю. Вы насчёт завтрашнего, да? Я уже все документы в папочку сложила, сижу жду, если честно.
Наталья закрыла глаза и глубоко вдохнула, чтобы голос не дрогнул.
— Светлана Павловна, родная, простите нас, пожалуйста. Очень прошу простить. Мы не сможем купить вашу дачу. Сделку придётся отменить.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Потом где-то на фоне звук телевизора стал тише, будто женщина машинально убавила громкость.
— Как же так, Наташенька? — растерянно произнесла Светлана Павловна. — Мы ведь договорились. Я сегодня другим людям отказала, сказала, что завтра задаток беру. Может, с документами что-то не так? Если риелтор нашёл ошибку, вы скажите, мы всё поправим.
— Нет, что вы. С документами у вас полный порядок. Просто у нас… возникли непредвиденные семейные обстоятельства. Финансовые. Деньги, которые мы откладывали на покупку, теперь нам недоступны.
Она не стала объяснять, что именно произошло. Не стала жаловаться на Дмитрия, не стала рассказывать про лоджии, про перевод, про предательство. Перед этой чужой, доброй, доверчивой женщиной ей и так было невыносимо стыдно. Они подвели её — и никакие подробности не могли сделать это менее болезненным.
— Ах, вот оно что, — тихо сказала Светлана Павловна, и в её голосе вместо раздражения появилось тёплое сочувствие. — Понимаю, девочка. В жизни всякое случается. Не убивайся так. Значит, не ваша была эта дача. Ваша ещё найдётся и дождётся вас.
Наталья поблагодарила её, извинилась ещё раз и отключила звонок. Только после этого по щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони, аккуратно сложила документы обратно в папку и убрала её в нижний ящик комода.
Дмитрий тайком перевёл деньги матери, а она только что сама отказалась от дачи. Эта мысль крутилась в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Постепенно из неё уходила боль, оставался лишь сухой, неподвижный факт, от которого никуда не деться.
Ночью Наталья почти не сомкнула глаз. Она лежала на самом краю широкой кровати и слушала ровное дыхание мужа. Дмитрий уснул быстро. Видимо, стоило ему избавиться от тайны, как с плеч свалился груз, и совесть его больше не тревожила. Он помог маме. Он хороший сын. Всё остальное — разбитая мечта жены, обесцененные месяцы её работы, обещание продавцу — казалось, не занимало в его душе большого места.
В темноте мысли Натальи стали удивительно ясными, холодными, почти беспощадными. Она начала перебирать их совместную жизнь, как старые квитанции в папке. Вспомнила, как десять лет назад они собирались поменять машину, но отложенные деньги внезапно ушли на операцию для Галины Сергеевны. Тогда Наталья не сказала ни слова против: здоровье — святое, и она сама дежурила у её кровати.