— А эта земля, между прочим, не сама по себе родит. В каждом кусте — мои руки, моя спина, мои бессонные ночи, — тихо, но твёрдо сказала Мария Андреевна. — Вы сюда приезжаете не помочь, а забрать. Забрать, поломать, ещё и недовольными остаться. Ни благодарности, ни уважения. Всё, дети. Лавочка закрылась. Бесплатной раздачи больше не будет.
Жена Дениса, которая до этого стояла в стороне и только поджимала губы, вдруг резко вмешалась:
— Денис, поехали уже. Я же говорила, что не надо было сюда тащиться. Нас тут за людей не считают. Стоим, будто милостыню выпрашиваем.
Галина побагровела так, что на скулах выступили пятна. Она привыкла к другой Марии Андреевне — мягкой, уступчивой, готовой промолчать ради мира в семье. А тут перед ней стояла женщина, которая вдруг перестала оправдываться и просить прощения за собственный труд.
— Ах ты… — Галина задохнулась от злости. — Вот ты какая, Мария! Родной сестре пожалела пару мешков! Да чтоб я тебя после этого видеть не хотела! Сиди здесь одна со своими грядками, жадина! Больше нашей ноги у тебя не будет!
— Замечательно, — ровным голосом ответила Мария Андреевна. — Дорога известна. Счастливо добраться.
Она закрыла калитку, не хлопнув, но решительно. Ключ в замке повернулся два раза, сухо щёлкнув в наступившей тишине. Потом Мария Андреевна развернулась и медленно пошла к дому по узкой дорожке между клумбами.
За забором ещё долго слышались злые выкрики Галины, раздражённый голос Дениса, хлопанье автомобильных дверей. Мотор взревел так, будто машина тоже была обижена. Колёса сорвались с места, подняв серое облако пыли, которое осело на свежевыкрашенные доски нового забора. Через минуту гул двигателя растворился где-то за поворотом.
Двор будто выдохнул. Снова стало слышно, как ветер перебирает пожелтевшую листву на яблонях. Где-то вдалеке лениво залаяла собака, потом и она умолкла.
Мария Андреевна дошла до беседки и опустилась на лавку. Не села даже, а будто осела всем телом. Сердце билось часто, почти в горле, пальцы дрожали от пережитого. Отказывать близким она не умела. Всю жизнь ей внушали: родственникам надо помогать, свои же, потерпи, уступи, не обостряй.
Но теперь, глядя на чистый двор, на аккуратные грядки, на цветы возле дорожки, которые сегодня никто не раздавил ногами, она вдруг почувствовала не вину, а облегчение. Огромное, тёплое, почти физическое.
В памяти всплыло, как Денис с насмешкой называл её работу «ковырянием от скуки». Как Галина без спроса распоряжалась банками с консервацией, словно те стояли не в Марии Андреевныном погребе, а на общей полке. Как каждый звонок начинался не с вопроса о здоровье, а с перечня: сколько картошки собрать, кабачков оставить, помидоров закрутить.
Хватит. Этого больше не будет. Ни чужих мешков у калитки, ни командирского тона в трубке, ни вечного чувства, будто она всем должна.
К вечеру Мария Андреевна растопила маленькую баньку, построенную ещё её покойным отцом. Дрова весело потрескивали в печи, по стенам стелился горячий дух. Она долго парилась берёзовым веником, будто выгоняя из себя усталость, обиду и чужую злость, налипшую за день.
Потом, чистая и уставшая уже по-хорошему, села на веранде. Перед ней стояла чашка крепкого чая с мятой и блюдце с малиновым вареньем собственного приготовления. За окнами сгущались сумерки. Новый вишнёвый забор надёжно закрывал её маленький мир от чужих глаз и чужих претензий.
Мария Андреевна понимала: Галина теперь обзвонит всех родственников. Расскажет, какая сестра чёрствая, жадная, бессердечная. Кто-то, может, поверит. Кто-то осудит. Кто-то обязательно скажет: «Ну могла бы и уступить».
Но впервые за много лет ей было всё равно.
Она защитила не картошку и не банки с огурцами. Она отстояла своё право на уважение. На собственное время. На труд, который не обязан доставаться тем, кто привык только требовать. И это стоило куда дороже любого забора.
На следующий день, как и договаривались, пришла соседка забрать лишнюю картошку. Она принесла мешки, деньги и своё неизменное любопытство.
— Мария, а чего это твоя Галина вчера так стремительно укатила? — спросила она, отсчитывая купюры. — Я из окна видела: приехали, потолкались у ворот — и сразу обратно. Что у вас там случилось?
Мария Андреевна аккуратно взяла деньги, сложила их и убрала в карман фартука. Потом улыбнулась спокойно, даже чуть лукаво.
— Случилось, Ольга. Забор у меня случился. Высокий, крепкий и глухой. Оказывается, он прекрасно помогает от гостей с пустыми ящиками и большими запросами.
Ольга прыснула со смеху и одобрительно закивала.
— И правильно. Давно пора было. А то ишь, нашли дорогу к готовому.
Осень в тот год стояла мягкая, долгая, золотистая. Мария Андреевна доделывала огородные дела без спешки и надрыва. Работала ровно столько, сколько хотелось самой. Перекопала землю под зиму, укрыла розовые кусты, сняла с веток последние яблоки.
Ей больше не приходилось думать, хватит ли Денису кабачков, не обидится ли Галина из-за баклажанов и сколько банок надо спрятать «на родню».
Теперь на этой земле хозяйкой была только она. И впервые за долгие годы Мария Андреевна по-настоящему наслаждалась этим чувством — тихой свободой, заслуженным покоем и жизнью, в которой её труд наконец принадлежал ей самой.