Бывало и так, что Игорь не просто отмалчивался, а становился на сторону Ларисы Павловны.
— Мама ведь дело говорит, — объяснял он Валерии, когда они оставались вдвоем, таким тоном, словно перед ним была не жена, а провинившаяся школьница. — К чему эти споры? Мы живем в ее квартире, надо считаться.
Со временем из разрозненных замечаний сложился целый уклад, в котором Валерия все чаще чувствовала себя лишней. Она начала задерживаться после работы без особой необходимости, лишь бы не сталкиваться со свекровью у плиты. За стол садилась молча, ела быстро, стараясь не звякнуть ложкой, не задеть стулом пол, не вызвать нового недовольства. Даже разговоры стала дозировать, будто каждое лишнее слово могло обернуться очередным упреком.
С Игорем они ссорились все чаще. Это не были громкие скандалы с битьем посуды, скорее изматывающие, мелкие перепалки, от которых внутри становилось пусто. Начинались они обычно с какой-нибудь ерунды, а заканчивались обидами, взаимными обвинениями и ледяным молчанием, растягивавшимся на несколько дней, а то и на неделю.
— Ты нарочно цепляешься к моей матери, — бросал Игорь.
— Я ни к кому не цепляюсь, — устало отвечала Валерия. — Мне просто хочется хоть немного личного пространства.
— Ты прекрасно знаешь, что на съемное жилье у нас денег нет.
И на этом разговор всякий раз заходил в тупик. Они снова и снова возвращались к одному и тому же, будто других аргументов у них уже не осталось.
Как раз в тот тяжелый период серьезно заболел Анатолий Сергеевич — двоюродный дядя Игоря и одновременно крестный отец Валерии. Родственные связи там были непростые, с первого раза не разберешься, но между всеми ними существовала давняя привязанность. Анатолий Сергеевич много лет был близок и с семьей Игоря, и с родителями Валерии, а крестницей когда-то выбрал именно ее — спокойную, задумчивую девочку, которая могла часами сидеть рядом и слушать его истории о дорогах, городах и людях.
Когда он оказался в больнице, Валерия старалась навещать его при первой возможности. Приносила яблоки, мандарины, домашний бульон, если разрешали врачи. Садилась возле кровати и читала ему вслух газеты, потому что сам он уже не мог долго удерживать их в ослабевших руках. Игорь ездил вместе с ней не каждый раз, но иногда все же сопровождал — как-никак родственник.
Однажды, во время такого визита, Игорь вышел в коридор поговорить с врачом. В палате стало тихо. Анатолий Сергеевич долго смотрел на Валерию, потом осторожно сжал ее пальцы и произнес негромко, но неожиданно твердо:
— Хочу завещание изменить, Лерочка. Квартиру оставить тебе.
— Дядя Толя, ну зачем вы сейчас об этом… — растерялась она.
— Затем, что понимаю: времени может не хватить, — ответил он и посмотрел на нее с той особенной мягкостью, с какой смотрят люди, уже чувствующие близкую разлуку. — Раньше я оформил все на Игоря. Он тогда еще учился, парень молодой был, думал, женится — будет семье где жить. А теперь вижу, как у вас все идет. Не так я себе это представлял. Хочу, чтобы квартира была твоей. Только твоей, понимаешь?
В тот момент Валерия не сумела воспринять его слова как окончательное решение. Ей казалось, что впереди еще есть дни, что они спокойно поговорят, вызовут нотариуса, разберутся с бумагами. Но такого дня уже не случилось. Спустя несколько суток Анатолия Сергеевича не стало, а прежнее завещание так и осталось в силе. По документам квартира переходила Игорю.
Валерия переживала смерть крестного очень тяжело. Боль была не только от потери близкого человека. Ее мучило и то, что она не успела ничего сделать, не успела толком поговорить с ним, сказать, как много для нее значили его забота, поддержка, его неизменная теплая улыбка.
Игорь же, как ни странно, довольно скоро сумел увидеть в случившемся практическую сторону.
— Зато теперь у нас есть жилье, — сказал он как-то вечером, когда самые тяжелые дни после похорон остались позади. — Понимаешь? Не мамино. Наше. Свое.
— Это твоя квартира, Игорь, — тихо поправила Валерия. — По бумагам она принадлежит тебе.
— Да какая разница? — Он притянул ее к себе, и в этом объятии было столько уверенности, столько почти настоящей нежности, что ей отчаянно захотелось поверить. — Мы же семья. Муж и жена. У нас все общее. Анатолий Сергеевич тебя любил, ты сама знаешь. Если бы успел, он обязательно переписал бы квартиру на тебя. Значит, по справедливости она и так наша.
Эти слова легли на ее измученное сердце как лекарство. Валерии хотелось думать, что в этой несправедливой утрате все же появится хоть какой-то светлый смысл. Что ее любовь к крестному, ее забота о нем не растворились бесследно. Она разрешила себе поверить — и Игорю, и обещанию новой жизни, и мечте о собственном доме, где не придется вздрагивать от каждого шага свекрови и растворяться в чужих стенах, чтобы никому не мешать.
Ремонт затеяли почти сразу. Квартира была запущенной и требовала немалых вложений: старая электропроводка, стены в трещинах, рассохшиеся рамы, окна, которые, казалось, не открывались годами. Решили делать как можно больше своими руками, чтобы не тратить лишнего. Но материалы, инструменты и те работы, с которыми самостоятельно справиться не получалось, быстро съели почти все сбережения. Причем в основном это были деньги Валерии. Родители, видя, с каким воодушевлением дочь наконец обустраивает свой угол, помогали ей при каждом удобном случае, не воспринимая это как одолжение, а считая естественной поддержкой для собственного ребенка.