Уверял, будто держать коров — пережиток прошлого, а хозяйство давно пора переводить на «современные рельсы». Только стоило ему подняться в пять утра на дойку, как весь этот пыл улетучился уже на второй день.
С печью у него тоже ничего не вышло. Наталья объясняла, куда класть дрова, когда открывать заслонку, как потом выгребать золу, но Андрей лишь хлопал глазами. В городской квартире у него всё было просто: батареи греют, газ включается одним движением, нажал кнопку — и готово. А здесь надо было колоть поленья, возиться с растопкой, следить за огнём. Колун он в руках держал впервые. Размахнулся неловко — едва себе ногу не рассёк.
Живности Андрей сторонился так, словно оказался не во дворе, а среди хищников. Корова повернёт к нему морду — он уже пятится. Куры закружатся под ногами — он сердится, что боится их раздавить. Поросята захрюкают в загоне — у него лицо белеет, будто сейчас рухнет.
С огородом всё оказалось ещё хуже. Грядки, земля, перегной, сорняки — для него это было почти наказанием. Выходил в резиновых перчатках, стоял посреди участка, кривился и повторял:
— Как вы вообще так живёте? Это же не жизнь, а каторга.
Поначалу Наталья сдерживалась. Потом начала раздражаться. А следом невольно стала вспоминать Дмитрия. И сравнение выходило совсем не в пользу Андрея.
Дмитрий за день успевал столько, что иной молодой не выдержал бы и половины: дров нарубит, воды наносит, коров выдоит, огород польёт, печь растопит, баню подготовит, где крыша потекла — подправит, да ещё и на работу сбегает. А Андрей за целые сутки мог похвастаться разве что тем, что выгнал курицу из сарая и поставил чайник. И тот едва не спалил.
Не прошло и месяца, как он стал собираться.
— Наталья, ты уж извини, — сказал Андрей, пряча глаза. — Но я так не выдержу. Я думал, деревня — это тишина, воздух, спокойствие. А тут с утра до ночи работа, скотина, грязь и никакого отдыха. Я уезжаю.
— Куда ты? — растерялась она.
— Обратно. В город. К нормальной жизни, к магазинам и тёплым батареям. Прости.
И уехал. Спешил так, что даже часть вещей оставил в доме.
Дмитрий слушал племянника, не перебивая. Лицо у него оставалось неподвижным.
— Дядя Дмитрий, — осторожно продолжил тот, — тётя Наталья теперь совсем сама не своя. Плачет, говорит, что сглупила. Без тебя дом будто осиротел. Коровы недоенные стоят, дров почти не осталось, по хозяйству она одна не тянет. Может, всё-таки вернёшься?
Дмитрий долго молчал. Потом медленно поднялся.
— Нет, — произнёс он глухо.
— Как это — нет?
— А вот так. Я не вещь, которую можно сначала выставить за порог, а потом вернуть на место. Меня выгнали — я ушёл. Теперь пусть справляется сама. Или ищет другого. Помоложе да покрасивее.
— Дядя Дмитрий, ну что ты так… Ей же тяжело. И дом ведь твой, ты сам его ставил.
— Вот именно, — тихо ответил Дмитрий. — Я его строил. Для неё. Двадцать пять лет жил ради неё. А она меня — на улицу. Как ненужного пса. За что? За то, что молчал? За то, что работал и не жаловался? — Он устало качнул головой. — Не вернусь. Даже не проси.
Однако на этом всё не закончилось.