— Девочки, что вы тут устроили? Вас же, наверное, уже у соседей слышно, сейчас вся улица сбежится, — Антон попытался изобразить примирительную улыбку, но получилось у него неловко и совсем неубедительно. — Диана, почему ты полезла в сервант без разрешения? Мы ведь с тобой говорили: если решим отдать что-то из старой мебели или посуды, я сам тебе позвоню.
— Антон, ну хоть ты своей жене скажи, что добро не должно пылиться без толку! — Диана мгновенно сбросила резкий тон и перешла на жалобные интонации, будто перед ней был не взрослый мужчина, а мальчик, которого можно разжалобить. — Кира вся в долгах, ей даже нормальные кружки купить сейчас не за что. А у вашей мамы этого хрусталя столько, что на несколько квартир хватит. Вам же хуже не станет, если поделитесь. Мы ведь родня, не чужие люди!
Антон шумно выдохнул и посмотрел на меня с тем самым виноватым выражением, которое я знала слишком хорошо. С детских лет он привык отступать перед старшей сестрой, лишь бы не выслушивать ее крики, обиды и многочасовые нравоучения по телефону. Он всегда выбирал самый тихий путь — уступить, сгладить, промолчать. И сейчас я отчетливо увидела: в голове он уже почти согласился сдать назад.
— Марина, ну, может, правда дадим ей пару салатниц и какие-нибудь бокалы? — неуверенно произнес он, переминаясь на месте. — Мама, скорее всего, даже не заметит, у нее ведь память в последнее время уже не та. Диане будет приятно, Кире это тоже пригодится. Зачем из-за каких-то стекляшек снова раздувать семейную ссору?
После этих слов во мне будто что-то оборвалось окончательно. Вопрос был уже не в хрустале, хотя мама прекрасно помнила каждую вазу, каждую конфетницу и каждую рюмку из этого серванта. Дело было в другом — в наглом отношении к чужим вещам и в пугающей легкости, с которой мой муж был готов пожертвовать интересами моей семьи ради спокойствия своей сестры.
— Хорошо. Тогда сейчас мы разберемся один раз и навсегда, чтобы больше к этой теме никто не возвращался, — я шагнула так, чтобы оказаться между столом и Антоном, и посмотрела ему прямо в глаза. — Крышу пять лет назад мы ремонтировали за наши деньги, это была помощь моей маме. Дом принадлежит ей. И все, что стоит в этом доме, тоже принадлежит только ей. Поэтому решать, кому что отдавать, дарить или выбрасывать, имеет право исключительно она.
Затем я повернулась к Диане. Та застыла с приоткрытым ртом: такого отпора она явно не ожидала. Обычно я старалась не обострять отношения с родственниками мужа, терпела колкости, сглаживала неприятные разговоры, делала вид, что не замечаю лишнего. Но сегодня запас моего терпения закончился.
— А теперь, Диана, ты немедленно вынимаешь из пакета все, что успела туда сложить, и ставишь обратно на стол, — сказала я спокойно, но так, что даже у самой внутри похолодело. — Или я сама возьму этот пакет и вытряхну его прямо на пол. Тогда Кире достанется не хрусталь, а кучка осколков.
Я сделала шаг к ней, давая понять, что это не пустая угроза.
— Ты не можешь приходить в чужой дом и хозяйничать здесь так, будто тебе все заранее разрешили. Родство не дает права распоряжаться чужим имуществом. Это не наша с Антоном общая посуда, не его наследство и не семейный склад. Это мамины вещи.
Лицо Дианы налилось густой краской, глаза стали узкими, а губы сжались в тонкую злую линию. Она бросила взгляд на брата, явно ожидая, что сейчас он повысит на меня голос и поставит на место «зарвавшуюся» жену. Но Антон только опустил глаза и уставился на носки своих кроссовок, словно внезапно нашел там что-то невероятно важное.
— Да какие же вы жадные! — взорвалась Диана. — Можно подумать, сокровища какие-то! Старое стекло, которое никому сейчас даром не нужно!
Она с размаху поставила графин на стол. Хрусталь жалобно звякнул, и у меня сердце на секунду ушло в пятки, но, к счастью, он уцелел.
— Давитесь своими копеечными реликвиями! — продолжала она, уже почти крича. — Больше я в этот дом ни ногой! И на новоселье к Кире можете не рассчитывать, вас там никто не ждет!
После этого Диана начала судорожно вытаскивать из пакета завернутые в пленку салатницы и с раздражением бросать их на скатерть. Каждое движение сопровождалось злыми замечаниями о нашей мелочности, жадности и полном отсутствии человеческого отношения.