Она сыпала упрёками так, будто только этого момента и ждала: вспоминала, что я, по её мнению, всегда была никудышной хозяйкой, женой из меня тоже вышло «так себе», а бедному Антону, конечно, ужасно не повезло связать жизнь именно со мной.
Когда последняя рюмка оказалась на столе, Диана резко схватила опустевший пакет, круто развернулась на каблуках и почти выбежала из комнаты. Входная дверь грохнула так, что в прихожей с потолка осыпалась старая побелка. Спустя минуту за окном сердито взревел двигатель, и её красная малолитражка умчалась за поворот, оставив после себя только пыльный шлейф.
В комнате стало так тихо, что эта тишина будто звенела в ушах. Антон подошёл к столу не сразу. Он медленно взял одну из салатниц и стал осторожно освобождать её от пузырчатой плёнки, словно боялся не столько повредить хрусталь, сколько снова спровоцировать ссору.
— Марина, ну зачем ты с ней так жёстко? — наконец глухо произнёс он, даже не взглянув на меня. — Она же теперь всем родственникам расскажет, что мы из-за какой-то старой посуды устроили скандал. Мама начнёт звонить, давить на жалость, скажет, что мы Киру обидели. Можно было как-нибудь спокойнее, без ультиматумов.
Я медленно выдохнула. Напряжение, которое держало меня весь этот день, начало спадать, и на его место пришла такая усталость, что хотелось просто сесть на пол и закрыть глаза.
— Спокойнее нужно было разбираться тогда, когда она только переступила порог, а ты сделал вид, что ничего не происходит, — сказала я, взяла полотенце и начала вытирать вернувшийся к нам графин. — Твоя сестра решила, что имеет право прийти в дом моей больной мамы и распоряжаться здесь как у себя. Если сегодня мы это проглотим, завтра она заявится к нам в квартиру и будет выбирать, где моей маме лежать, на каком диване ей спать и какие вещи ей больше не нужны. Остановить её должен был ты, Антон. А не предлагать мне раздавать мамины вещи, чтобы всем было удобно.
Он промолчал. И, наверное, это молчание было лучше любых оправданий.
Остаток дня прошёл почти без разговоров. Мы обменивались только короткими фразами по делу: куда поставить коробку, чем переложить бокалы, не забыли ли ещё один пакет. Хрусталь упаковывали особенно тщательно — заворачивали каждую вещь в старые газеты, прокладывали полотенцами, проверяли, не соприкасаются ли тонкие края. В итоге багажник машины оказался забит до отказа.
Когда мы вернулись в нашу городскую квартиру, мама сидела в своём любимом кресле у окна и вязала тёплые носки. Она подняла глаза, увидела коробки в наших руках и сразу отложила спицы. На лице у неё появилась такая мягкая, светлая улыбка, что у меня защипало в горле.
Я раскрыла первую коробку, достала большую салатницу в форме лодочки и осторожно поставила её перед мамой на журнальный столик. Мама провела ладонью по тяжёлым резным граням, будто гладила не стекло, а живое воспоминание. В её глазах тут же заблестели слёзы.
— Спасибо вам, мои хорошие, — тихо сказала она. — Как будто кусочек прежней жизни обратно домой вернулся. Антон, сынок, и тебе спасибо. Тяжёлое ведь всё, без вас я бы и не справилась.
Антон смущённо кашлянул, бросил на меня виноватый взгляд и негромко ответил, что ему совсем не трудно и что он всегда поможет, если понадобится. Я видела: ему неловко за то, как он повёл себя днём. И решила не добивать его нравоучениями. На сегодня сказано было достаточно. Главное — он понял, где проходит черта, за которую никому нельзя заходить.
Поздним вечером, когда мама уже отдыхала, мы с Антоном остались на кухне вдвоём. Чайник тихо шумел, за окном темнело, и только тогда он сам заговорил о случившемся. Признал, что был неправ, когда позволил Диане командовать в чужом доме. Сказал, что если его мать начнёт звонить и требовать объяснений из-за Киры, он сам с ней поговорит и не даст перевернуть всё так, будто виноваты мы.
Я ничего не стала добавлять. Просто кивнула и разлила по чашкам горячий чай. Ругаться больше не было сил. Хотелось только одного — спокойствия. И твёрдой уверенности, что мой дом, моя мама и наша семья больше не будут беззащитными перед чужой наглостью.