Четыре тысячи гривен.
За стол сели ближе к трём. На вытертой клеёнке стояла открытая банка кабачковой икры, рядом лежали тонко нарезанные ломтики акционного сыра, а в миске парилась картошка, которую дочистила Ирина. Валерия жевала и одновременно продолжала говорить — этот навык у неё был отработан ещё с юности.
— Значит, слушайте сюда. Артём с Ириной остаются здесь до октября. Ремонт — это не пирожок испечь, за два дня не управишься.
— Нет, — ровно ответила Наталья.
Валерия замерла с вилкой на полпути ко рту.
— Что значит — нет?
— Значит, жить здесь они не будут.
— Вот до чего дожили! — Валерия так резко швырнула вилку на тарелку, что Ирина дёрнулась. — Родная сестра племянника даже через порог пустить не хочет! Мы с тобой в Черкассах на одном диване помещались, я тебе косички плела, а ты мне теперь — «нет»!
— Мам, — негромко произнёс Артём, не отрываясь от телефона.
— Молчи, Артёмчик, ешь. Тебе и так тяжело это слушать!
Она повернулась к Ирине так, будто перед ней был полный зал свидетелей.
— Ты только глянь, Ирин! Ей жильё просто на голову упало: готовая квартира, мамина. А я всю жизнь спину гнула. Двадцать восемь лет на швейном производстве отстояла, у меня позвоночник как фанера! У меня три метра в чужом углу, а у неё — шестьдесят два!
— Шестьдесят два, — спокойно подтвердила Наталья.
— Жадина ты, Наталья, — Валерия произнесла это уже без крика, почти буднично, как заключение врача. — Ты мне ещё в школе тетрадку пожалела, такой и осталась. Мать твоя, царство ей небесное, за тебя бы со стыда сгорела.
— Мама оставила эту квартиру мне.
— Потому что пожалела тебя! Ты же у нас вся такая несчастная, неустроенная!
— Пусть будет по-твоему.
— Соседи уже спрашивают, кто у тебя живёт. С четвёртого этажа, между прочим. Я говорю: сестра. А они сразу: а она прописана? И что мне, из-за тебя врать?
— Говори правду.
— Правду говорить стыдно!
— Кому именно?
— Мне! Мне за тебя стыдно, если непонятно!
— Нашлась барыня! — голос Валерии подскочил ещё выше. — Цаца какая! Зачем тебе одной такие хоромы? Тут же эхо гуляет!
Артём прибавил звук на телефоне и отвернул экран к стене. В такие моменты у Артёма обычно «садился» телефон. Только не аккумулятор — сам Артём.
Валерия сменила тон без всякого перехода: ещё секунду назад кричала, а уже всхлипывала. Этот фокус у неё всегда выходил безупречно.
— Наташенька, я ведь ночами глаз не смыкаю. Лежу и думаю: сегодня ты добрая, а завтра скажешь — собирай вещи. И куда я пойду? Мне шестьдесят один, к вечеру пальцы уже не разгибаются. Я ведь не ради наживы. Мне просто спокойствие нужно.
— Для спокойствия у тебя есть восемьсот тысяч гривен, — сказала Наталья. — Они в Днепре. В квартире, которую ты купила.
— Я лишнего не прошу, — Валерия вдруг сбавила голос ещё сильнее и заговорила почти певуче. — По-человечески прошу. Оформи на меня треть. Всего одну треть, Наташенька. Чтобы я знала: меня отсюда завтра не выставят.
— Нет.
— Как это — нет?! — жалость испарилась так же мгновенно, как появилась. — Я тебе не посторонняя квартирантка, я родная кровь!
Ирина продолжала смотреть в свою тарелку, будто там можно было найти выход из кухни.
— Ты подумай как следует, — Валерия наклонилась вперёд через стол. — Ты же умирать будешь — воды подать будет некому. Дочка твоя раз в неделю позвонит, пару слов бросит и трубку кладёт. Я слышу, как ты с ней разговариваешь. Ни мужа, ни внуков, даже собаки нет. А я здесь. Я — семья.
Наталья аккуратно положила вилку рядом с тарелкой.
— Некому?
— Некому! — с готовностью подхватила Валерия.
— Понятно.
Наталья поднялась, вышла в комнату и вернулась меньше чем через минуту. В одной руке у неё был жёлтый конверт с нотариальной печатью, в другой — толстая тетрадь в клетку с загнутым уголком.
Она положила обе вещи прямо на клеёнку — между банкой икры и локтем Валерии.
— Это ещё что за представление? — Валерия вместе со стулом отодвинулась назад.
— Свидетельство о праве на наследство. Август две тысячи восемнадцатого года, — Наталья не стала садиться, осталась стоять у стола. — Наследственное имущество является личной собственностью. Оно не делится и не переоформляется на всех, кто сейчас обедает.
— Я-то тебе не чужая!
— Не чужая. Но и не владелица.
Наталья раскрыла тетрадь на первой странице. Её завела сама Валерия ещё в марте. Сама же разлиновала колонки и подписала: «расход» и «кто внёс».
— Ты тогда сказала: чтобы всё было честно, пополам. Я просто записывала.
— Да что ты там могла записывать!
— Коммунальные платежи с марта по июнь — десять тысяч пятьсот шестьдесят гривен. Еда — двадцать четыре тысячи четыреста восемьдесят. Ремонт стиральной машины после того, как туда засунули половик, — три тысячи пятьсот двадцать. Всего выходит тридцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят гривен.
Валерия молча уставилась в тетрадь.
— А твоей рукой здесь отмечены только три взноса, — сказала Наталья.