Жар ударил Валерии в лицо; она почувствовала, как щеки наливаются краской от неловкости и унижения. За столом тем временем никто будто и не замечал ее состояния. Вадим с шумом втягивал борщ, громко прихлебывал, жевал с открытым ртом и заедал каждую ложку зубчиком чеснока. Наталья без особого аппетита водила ложкой по тарелке, выискивая в гуще куски мяса и оставляя овощи нетронутыми. Даниил, пару раз поболтав ложкой в красном наваре, скривился и объявил, что суп слишком горячий. Потом выудил из тарелки вареную говядину, обгрыз ее с одного края и кинул обратно в жирный бульон.
— Не хочу я больше! — протянул мальчик капризным голосом. — Дай конфету, Валерия привезла!
— Подожди ты со своими конфетами, — лениво отмахнулась Наталья. — Сначала суп доешь. Мясо зачем обратно бросил?
— Не буду, оно твердое!
Даниил с недовольным видом оттолкнул от себя глубокую миску, где уже плавали размокшие куски хлеба, остатки картофеля и обглоданные хрящи, после чего сорвался с места и побежал в комнату щелкать кнопками на старом телевизионном пульте.
Вадим опустошил свою тарелку до дна, вытер рот не салфеткой, а рукавом рубахи и, не удостоив никого даже коротким «спасибо», поднялся из-за стола. Через минуту он уже вышел на крыльцо, чтобы закурить. Наталья ковырнула ложкой еще пару раз, оставила почти треть порции, выпила компот и, не убирая за собой, направилась следом за мужем.
В кухне остались только Валерия и Лариса Павловна.
Свекровь неторопливо приложила салфетку к губам, затем ладонью смахнула со стола крошки, собрала их в горсть и выбросила в ведро под мойкой. После этого подошла к плите, приподняла крышку кастрюли и заглянула внутрь.
— Ну вот, борща почти не осталось, — без всякого сожаления произнесла Лариса Павловна. — На самом дне одна капуста болтается. Снова варить среди ночи я не собираюсь, ноги и так ноют.
Она взяла тарелку внука, где в остывающем супе плавали надкушенные куски мяса, хлебная каша и следы детской слюны, и поставила ее перед Валерией. Следом пододвинула тарелку Натальи — там на поверхности недоеденного бульона уже схватывалась мутная жирная пленка.
— Бери ложку, сливай все в одну миску и ешь, — скомандовала Лариса Павловна, подхватывая со стола грязную сковородку. — Нечего продуктам пропадать. Даниил мясо почти не ел, только краешек прикусил, оно нормальное. Выбрасывать такое — грех, свиней у нас теперь нет. Доешь после всех, не королевна. В большой семье кто рот разевает, тот голодным остается. Привыкай.
Валерия застыла на месте, будто не сразу поняла смысл сказанного. В кухне вдруг стало тесно, душно, воздух словно загустел. Она посмотрела на тарелки с остатками чужой еды, на серый жир, на размякшие куски хлеба в красном бульоне, а затем подняла глаза на свекровь.
— Вы сейчас всерьез предлагаете мне есть чужие объедки? — голос у Валерии дрогнул, но слова прозвучали ясно и твердо.
Лариса Павловна резко обернулась от раковины и уперла мокрые руки в бока. Глаза ее сузились, лицо вытянулось от злости.
— Это еще что за капризы? — зло бросила она. — Какие такие объедки? Это еда! Мой внук ел, родная кровь твоего мужа, а не какой-нибудь прохожий с улицы. Брезгуешь? Вот уж невидаль, городская графиня пожаловала, ручки белые замарать боится! Сергей тебя, видно, слишком распустил, слова поперек не говорит, а я церемониться не стану. У нас порядок простой: кто на огороде не надрывался, тот первым к столу не лезет. Что осталось — тому и радуйся. Садись, ешь, а потом всю посуду перемоешь. Вода в ведре на крыльце стоит, нагреешь на плитке.
Валерия медленно поднялась с табурета. Внутри все жгло от обиды и стыда, но устраивать крикливую перебранку она не собиралась. Сдержанность, к которой ее приучила работа фельдшером скорой помощи, помогла удержать слезы и не сорваться. Там, на вызовах, ей не раз приходилось иметь дело с пьяными, агрессивными и потерявшими над собой контроль людьми.
— Я это есть не буду, Лариса Павловна, — спокойно сказала она. — И доедать за другими людьми тоже не стану. Никогда.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — сорвалась свекровь на пронзительный визг. — Приехала на все готовенькое и еще нос воротит! Платочек она привезла, подачку сунула! Решила, что купила меня? Сергей из-за тебя спину гнет, здоровье на заводе оставляет, а ты побрезговала ложку супа за ребенком доесть? Ни совести, ни стыда! Вон из-за стола, раз такая гордая! И ночевать пойдешь на сеновал. На таких чистюль постельного белья в доме не напасешься!
На вопли матери из коридора выглянул Вадим. Он щурился от табачного дыма и держал сигарету в пальцах.
— Мать, ты чего разоралась? — недовольно буркнул он. — Спать же мешаете.
— Да полюбуйся на Сергееву зазнобу! — Лариса Павловна ткнула пальцем в сторону Валерии. — Ей, понимаешь, наш стол не угодил! Нормальную еду объедками обозвала! Барыню из себя строит!
Вадим лениво сплюнул на порог и хмуро посмотрел на Валерию.
— Слышь, городская, — протянул он грубо. — Мать уважать надо. Сказала есть — значит ешь. Нечего тут свои порядки разводить. Не нравится — ворота открыты, никто тебя на цепи не держит.
Из темного коридора донеслось насмешливое хихиканье Натальи.
— Да пусть до утра поголодает, — сказала она с ядовитым смешком. — Сразу вся спесь с нее слетит.