— Им там и правда тесно.
— Виктория, — я постаралась говорить спокойно. — Тогда пусть арендуют жильё. Даниил получает восемьдесят четыре тысячи гривен в месяц. Для молодой семьи это вполне приличный доход.
— Мам, ну в Харькове аренда сейчас недешёвая…
— Виктория, — перебила я мягко, но твёрдо. — За эту квартиру я платила кредит восемь лет. Одна. В то время, когда вы с братом ещё росли.
На другом конце повисло молчание.
— Мам, тебя же никто не выгоняет, — наконец сказала она тише.
— Меня попросили пожить на даче. В мае. Сейчас уже август. А теперь мне дают понять, что лучше бы я там и осталась. Навсегда. Это называется не «никто не выгоняет», Виктория.
Дочь снова замолчала.
— Ты же знаешь Даниила… Он не хотел тебя обидеть.
— Я прекрасно знаю Даниила, — ответила я. — Я его вырастила.
На этом разговор и закончился. Я положила телефон на стол, потом вышла на крыльцо.
Тамара Павловна возилась на своём участке. Через забор она меня заметила сразу.
— Всё в порядке? — спросила она, не выпрямляясь.
— В порядке, — сказала я.
Она только кивнула. Не стала лезть с расспросами, не стала утешать. Просто снова взялась за землю.
Я стояла и смотрела на неё: на согнутую спину, на сильные руки, на то, как тщательно она разрыхляет грядку.
А потом вдруг произнесла:
— Тамара Павловна, можно я вас об одном попрошу?
В сентябре я поехала в Харьков. Но не домой. Сначала — к нотариусу. Адрес я выписала заранее.
Нотариус оказалась женщиной около пятидесяти: собранная, суховатая, без лишних вопросов. Я коротко объяснила, что именно хочу оформить. Она подготовила бумаги, прочитала мне текст, а потом я поставила подпись.
Это было завещание.
Квартира на улице Садовой после моей смерти должна была перейти Кириловой Тамаре Павловне.
Не Даниилу. Не Виктории.
Тамаре Павловне.
Только после этого я поехала в свою квартиру. Открыла дверь своим ключом и вошла.
Даниил с Натальей устроились основательно. В прихожей лежала игрушечная машинка Максима, возле двери стояли Натальины туфли, в холодильнике были не мои продукты.
Я прошла в свою комнату. Там всё оставалось как прежде — чужих вещей не было. Эту границу они всё-таки не переступили. Но квартира уже пахла не мной. Каким-то другим бытом, чужой жизнью. Едва уловимо, почти незаметно, но я это чувствовала сразу.
Неделю я прожила дома. А потом позвала Даниила и сказала:
— Даниил, я возвращаюсь на дачу.
Он удивлённо поднял глаза.
— Одна?
— Одна. Но у меня есть условие. С октября квартира сдаётся. Деньги от аренды идут мне. Это моё жильё и мой доход.
Он смотрел так, будто не сразу понял смысл сказанного.
— Мам… а мы?
— Вы снимете себе другую квартиру. С твоей зарплатой это возможно.
— Но мы уже привыкли здесь…
— Я тоже привыкла, — спокойно ответила я. — Я прожила здесь двадцать четыре года.
Он не нашёлся, что сказать.
Из кухни вышла Наталья. Я повернулась к ней.
— Я всё слышала, — сказала она.
— Значит, объяснять второй раз не придётся.
После этого я ушла к себе и снова начала собирать вещи. На этот раз взяла больше, чем в мае. Теперь я уезжала без назначенной даты возвращения.
В ноябре Даниил добрался до документов. Я ничего особенно не прятала, и сведения о нотариусе он нашёл без труда. Через какого-то знакомого юриста он запросил копию завещания.
Потом позвонил.
— Мам. Ты правда оформила квартиру на соседку?
— Да.
— На постороннего человека?!
— На человека, который оказался рядом, когда мне это было нужно.
— Мам, мы же твои дети!
Я какое-то время сидела молча, держа телефон в руке. Потом сказала:
— Даниил, за три месяца вы приезжали ко мне два раза. Позвонили двенадцать. В августе ты сидел за моим столом и предлагал мне остаться на даче навсегда. Чтобы вам было удобнее. Ты сам так сказал — ради вашего комфорта.
— Мам, я не это имел в виду…
— Я прекрасно услышала, что ты имел в виду, — произнесла я ровно, не повышая голоса. — Тамара Павловна каждый день спрашивала, как я себя чувствую. Когда у меня прихватило спину, она помогла мне подняться. Принесла малину. Просто была рядом. Без расчёта.
— Но она же соседка, чужой человек…