— …чужой человек, — договорил Даниил.
— Даниил, ты мой сын. И это не меняется ни от обид, ни от бумаг. Но ты сделал свой выбор. А я — свой.
В трубке стало тихо.
— Я не забираю у тебя ничего, пока жива, — продолжила я. — Квартира принадлежит мне. Пока я здесь, я сама решаю, как ею распоряжаться. Завещание можно переписать хоть завтра.
— Ты этого не сделаешь.
— Не уверена. Всё будет зависеть не только от меня.
Он больше ничего не сказал. Просто отключился.
Позже набрала Виктория. Голос у неё был взволнованный, слова сыпались одно за другим:
— Мам, Даниил рассказал про завещание. Это правда?
— Да.
— Мам… но это же Тамара Павловна. Ты знакома с ней всего ничего.
— Три месяца, — ответила я. — И за эти три месяца она почти каждый день заходила ко мне, интересовалась, нужна ли помощь. — Я сделала паузу. — А ты за это же время позвонила семь раз.
Виктория замолчала.
— Дочка, я не упрекаю. Просто называю вещи своими именами.
— Мам, у меня работа, семья, свои заботы…
— Понимаю. У каждого своя жизнь, и это нормально. — Я смотрела в окно: дачный вечер густел, сосны темнели, сумерки ложились рано. — Только у меня она тоже есть. И решения за себя я принимаю сама.
В тот вечер Виктория больше не звонила.
Тамаре Павловне я призналась обо всём уже в октябре. Мы сидели у неё на кухне: чайник шумел, на столе стояло домашнее печенье, в доме было спокойно и тепло.
— Тамара Павловна, — сказала я, глядя на кружку, — я оформила завещание. На ваше имя.
Она подняла на меня глаза.
— Что ты сказала?
— Квартира после моей смерти перейдёт вам. Если, конечно, вы захотите её принять.
Повисла долгая тишина.
— Галина… зачем ты это сделала?
— Потому что вы оказались рядом тогда, когда мне это было нужно. — Я обхватила кружку ладонями. — Не из выгоды. Не потому, что чего-то ждали. Просто по-человечески. А это, как выяснилось, очень много значит. Я поняла это ещё в августе, когда сидела и считала звонки.
Тамара Павловна долго смотрела на меня, не перебивая.
— Дети твои, наверное, тяжело это воспримут.
— Уже восприняли.
— И ты не передумала?
Я немного помолчала.
— Мне горько, что всё дошло до этого, — сказала я наконец. — Но о самом решении я не жалею.
Она кивнула, подлила мне чаю. Больше мы почти не разговаривали.
За окном быстро темнело, а где-то в лесу протяжно шумел ветер.
С тех пор прошло полгода.
Я по-прежнему живу на даче, но теперь это уже не вынужденное укрытие, а мой собственный выбор. Тамара Павловна помогла привести в порядок отопление: нашла мастера, созвонилась, договорилась о цене. Теперь даже в декабрьские морозы в домике не зябко. А в марте мы вдвоём перекрасили стены на кухне.
Квартиру я с октября сдаю. Сама, без посредников: разместила объявление, выбрала спокойную семью, люди оказались приличные, платят вовремя. Аренда выходит двадцать три тысячи двести гривен в месяц. Плюс пенсия — восемь тысяч четыреста гривен. Жить можно.
Даниил не звонит. Я тоже не набираю.
Виктория теперь звонит раз в неделю. Разговаривает осторожно: рассказывает о работе, о погоде, иногда вскользь упоминает Даниила. Как-то сказала:
— Мам, он на тебя обижен.
— Я знаю.
— Может, ты сама с ним поговоришь?
— Захочет — позвонит. Мой номер прежний.
Завещание я пока не трогала. Возможно, когда-нибудь изменю. А может, и нет. Сейчас я не знаю.
Тамара Павловна иногда говорит, что во мне слишком много упрямства. Я отвечаю: «Может быть». Она смеётся и качает головой.
В марте приехала Виктория. Почти без предупреждения, одна. Постучала, я открыла дверь — и мы сразу обнялись. На кухне она немного поплакала. Я поставила чайник. Потом мы долго сидели и говорили обо всём, что слишком долго копилось и не произносилось вслух.
Она ни разу не попросила переписать завещание. Просто была рядом.
И это уже многое.
Правильно ли я поступила — не знаю. А вы бы как сделали на моём месте?