Вечера я чаще всего проводила на крыльце. Сидела, смотрела, как темнеет между соснами, и набирала Даниила. Иногда он отвечал сразу, иногда присылал короткое: «Занят, потом перезвоню». Только вот это «потом» наступало нечасто.
За июнь они выбрались ко мне всего один раз — на субботу и воскресенье. Привезли Максима, развели мангал, нажарили шашлыков и в воскресенье уехали обратно. Даниил прошёлся по дому, огляделся и бросил:
— Ничего, нормально здесь.
Наталья добавила:
— Уютно.
В июле повторилось почти то же самое: снова приезд на выходные, снова мясо на углях, снова Максим носился между грядками, смеялся, срывал травинки и задавал тысячу вопросов. Пока они были рядом, мне и правда становилось хорошо. А когда машина скрывалась за поворотом, на участок опускалась такая тишина, от которой уже не отдыхали. Она была не спокойной, а пустой.
Потом я вдруг начала считать. Не специально, не с упрёком — просто в голове само откладывалось. За июнь Даниил позвонил три раза. В июле — четыре. За первые две недели августа — пять. Получалось двенадцать звонков за всё лето.
И два приезда.
А ведь я годами ездила к ним каждую неделю. Сидела с Максимом, когда им хотелось выдохнуть и побыть вдвоём. Везла банки с вареньем, закатывала огурцы, потому что они любили именно мои. Двадцать лет я была рядом, подставляла плечо, помогала, не считала ни времени, ни сил.
А теперь — двенадцать звонков.
Соседкой по даче у меня была Тамара Павловна. Ей шестьдесят четыре, живёт она там круглый год, никакой харьковской квартиры у неё нет. Мы знали друг друга давно: здоровались через забор, обменивались рассадой, иногда она давала мне помидоры, а я ей — зелень или банку компота. Обычное дачное соседство, без особой близости.
Но тем летом Тамара Павловна стала появляться у меня всё чаще.
Сначала принесла миску малины:
— Уродилась, девать некуда. Берите.
Потом заглянула с пирогом:
— Испекла, решила вас угостить.
А потом однажды просто постучала в калитку:
— Может, чаю попьём?
Мы садились на кухне или на крыльце, пили чай и разговаривали. Она рассказывала о своих заботах, я — о своих. Спрашивала про детей. Я отвечала как есть: не жаловалась, не драматизировала, просто говорила правду.
В конце июля она вдруг спросила:
— Галина, а в августе ваши приедут?
— Даниил говорил, что, наверное, к середине месяца выберутся.
— Вам одной тут не тоскливо?
Я немного помолчала.
— Тоскливо, — призналась я.
Тамара Павловна только кивнула. Не стала ни ахать, ни советовать, ни говорить лишнего.
В августе у меня прихватила спина, и я не могла долго наклоняться над грядками. Она пришла утром, взяла корзину и без разговоров помогла собрать кабачки. Мы работали рядом, потом пили чай. Она ничего не требовала взамен. Просто была рядом — и этого оказалось неожиданно много.
Даниил появился в середине августа. Один, без Натальи: та осталась дома с Максимом. Он поел, немного посидел за столом, потом спросил:
— Мам, ну как ты тут вообще?
— Нормально.
— Вот и хорошо. — Он замялся, покрутил чашку в руках. — Слушай, Наталья говорит… может, ты пока ещё поживёшь здесь? Максим подрастает, нам правда тесновато. Ты же сама видишь, место хорошее.
Я посмотрела на сына внимательно.
— Ты говорил — на лето.
— Ну да, но лето почти прошло, а осенью тут тоже неплохо. Мы бы помогали, приезжали, всё решили бы.
— Зимой здесь холодно. Отопление еле тянет.
— Ну, что-нибудь придумаем. Починим, утеплим.
Я смотрела на него, а он почему-то избегал моего взгляда. Глядел то на огород, то на сосны, то куда-то за забор.
— Даниил, мне пятьдесят семь. Квартира моя. Куплена на мои деньги, кредит выплачивала я. Сама. Ты это понимаешь?
— Мам, ну конечно. Мы же не насовсем…
— Даниил.
Он осёкся.
— Ты сказал: «на лето», — тихо напомнила я. — В сентябре я возвращаюсь домой.
В тот же вечер он уехал.
Через неделю позвонила Виктория. Моя дочь, ей тридцать один, живёт в другом городе, работает, обычно выходит на связь раз в две недели.
— Мам, ты с Даниилом говорила?
— Говорила.
— Ну… он немного расстроен.