— Кстати, Валерия, поднимись-ка на чердак, — словно между прочим распорядилась Тамара Сергеевна. — Там должны быть мои старые сервизы и ковры.
Я шагнула вперёд и встала прямо перед крыльцом, перекрыв им проход. Пальцы сами собой впились в ладони, хотя внешне я старалась держаться спокойно.
— На чердаке нет ничего, что принадлежало бы вам, — произнесла я негромко, но так отчётливо, чтобы каждое слово дошло до обеих. — Всё старьё мы вывезли на свалку ещё два года назад.
Валерия замерла почти вплотную ко мне, неторопливо поправила тёмные очки и окинула меня оценивающим взглядом, будто я была не хозяйкой дома, а случайной прислугой.
— Старьё? — её голос стал холодным и острым. — Ты сейчас так назвала мамин хрусталь? Дмитрий никогда бы не выбросил вещи нашей семьи. У него для этого слишком хорошее воспитание.
— Значит, смог, — ответила я. — И выбросил. В доме сразу стало легче дышать.
Валерия криво усмехнулась.
— Ты просто ревнивая, плохо воспитанная девочка, которая до сих пор не может поверить, что ей так повезло, — сказала она с ленивым презрением. — Успокойся, на твоего мужа я не покушаюсь. Но эту дачу строили не только на его деньги, мои там тоже были. Не хочешь пустить нас сама — сейчас позвоню Дмитрию, и он лично откроет дверь.
Она достала телефон, быстро нашла номер и нажала вызов. А я стояла под палящим солнцем и чувствовала, как по спине, несмотря на жару, стекает липкий холод. От злости. От бессилия. От понимания, что в собственном доме меня сейчас пытаются поставить на место.
Дмитрий приехал минут через сорок. Я ждала, что он хотя бы раз встанет на мою сторону и выставит незваных посетительниц за калитку. Но он только виновато улыбнулся, неловко почесал затылок и отвёл меня в прихожую.
— Алина, ну зачем ты так заводишься? — прошептал он мне почти в самое ухо. — Пусть поднимутся, убедятся, что там ничего нет, и уедут. Тебе что, жалко? Не надо раздувать ссору из-за ерунды.
— Это не ерунда, Дмитрий, — выдохнула я, с трудом сдерживая голос. — Это наш дом.
Но он уже тянулся к складной лестнице, ведущей на чердак.
Валерия с матерью поднимались наверх с видом законных владелиц, прибывших проверять своё имущество. Они не просто осматривались — они комментировали всё подряд: углы, балки, полки, доски, даже цвет занавесок.
— Валерия, посмотри на эту полочку! — всплеснула руками Тамара Сергеевна. — Помнишь, Дмитрий три дня её строгал, а потом ещё рубанок сломал? А соседка тогда прибежала и орала, что у неё доски пропали!
— Конечно, помню, мамочка, — протянула Валерия с театральной грустью. — С этим местом столько связано… Жаль только, что теперь всё здесь стало каким-то чужим.
Я осталась внизу, у подножия лестницы. И в тот момент внутри будто что-то окончательно треснуло. Не громко, не с болью — сухо и резко, превращаясь в холодную, звенящую пустоту.
Дмитрий стоял рядом и улыбался той своей беспомощной, простодушной улыбкой, совершенно не понимая, почему у меня так сведены челюсти, что ломит зубы.
Когда Валерия и Тамара Сергеевна наконец спустились, он наклонился ко мне и тихо сказал:
— Ну вот, видишь? Они же ничего не взяли. Просто нахлынули воспоминания. Будь мягче.
— Воспоминания? — переспросила я, глядя ему прямо в глаза. — Хорошо. Я буду очень мягкой.
Валерия уехала довольная. На прощание она бросила, что на следующей неделе «забежит за свежей зеленью для ребёнка». Произнесла это так уверенно, будто имела полное право являться сюда в любое время, открывать любые двери, брать всё, что понравится, и испытывать моё терпение на прочность.
Только одного она не понимала: у тихих девочек терпение заканчивается не постепенно. Оно обрывается разом, а на его месте появляется холодный, точный и очень практичный расчёт.
В среду утром на садовой дорожке снова захрустели шаги. Валерия появилась в элегантном льняном комбинезоне, с плетёной корзиной на сгибе руки и очками, поднятыми на лоб.
— Привет, Алина! — заявила она с порога, даже не потрудившись нормально поздороваться. — Дмитрий сказал, у вас уже салат и укроп подросли. Я немного срежу, ладно?
Я не повысила голос и не стала ссылаться на усталость.