Марина чуть наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Держись, Наталья.
Я только кивнула.
Следом подошла дочь. Обняла крепко, на секунду задержав руки у меня на плечах, и произнесла:
— Спасибо, мам.
В её голосе слышалась неловкость, будто она просила прощения за то, за что сама напрямую не отвечала.
Андрей, уже натягивая куртку, хлопнул меня по плечу так бодро, словно ничего особенного не случилось.
— Здоровья вам, Наталья Викторовна. Ещё лет сто минимум.
И первым вышел за дверь.
Когда за всеми закрылась дверь, я постояла в прихожей несколько секунд, потом вернулась на кухню. На столе всё ещё лежала та самая коробка конфет. Я взяла одну, сняла обёртку, откусила. Шоколад рассыпался сухими крошками, начинка была затвердевшая, без вкуса. Я даже не стала доедать. Просто поднялась и отправила всю коробку в мусорное ведро.
Минуло две недели.
В понедельник вечером я как раз мыла инструменты после последней клиентки, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Андрей». Я вытерла руки о полотенце и ответила.
— Наталья Викторовна, добрый вечер! — голос у него был бодрый, почти весёлый; я будто видела эту его привычную улыбку. — Тут такая ситуация… Завтра надо оплатить аренду, а заказчик задержал деньги. Вообще край. Не могли бы вы выручить? Три тысячи гривен до среды. В среду он точно переведёт, и я сразу вам отдам.
Я молчала и слушала.
Перед глазами почему-то сразу встал он — в моей прихожей, в мокрой обуви. Его улыбка, когда он протягивал мне коробку просроченных конфет. Его рассуждения про то, что у меня есть квартира, работа, стабильность. И дочь, которая каждый раз опускала глаза, когда он снова называл сумму, которой им «чуть-чуть не хватает».
И я ответила. Ровно, без злости, почти тем же спокойным тоном, каким он недавно сказал про то, что я «не бедствую»:
— Андрей, ты ведь тоже не бедствуешь. Как-нибудь справишься.
На другом конце линии повисла тишина. Я слышала только его дыхание — сбивчивое, растерянное, такое бывает у человека, которого застали врасплох.
— В смысле? — наконец выдавил он. — Наталья Викторовна, вы чего? Это же всего на неделю. Мы же свои.
— Свои, — повторила я. — А своим на день рождения ты подарок выбирал на полке с уценённым товаром? Или это у вас такая семейная традиция, о которой меня забыли предупредить?
Он замолчал. Вдалеке у него бормотал телевизор — значит, был дома, где-то на кухне или в комнате. Дочь, возможно, находилась рядом. А может, была за стеной и ничего не слышала.
— Я не хотел вас обидеть, — сказал он уже тише. — Просто с деньгами совсем туго было. А поздравить всё равно надо было. Взял то, что мог.
Я выдохнула. На мгновение мне даже стало его жаль. Почти. Потому что моя жалость закончилась ровно там, где закончился срок годности у тех конфет.
— Андрей, я два года тебе помогала. Ты возвращал не всё — я молчала. Просил снова — я снова давала. Теперь всё. Не потому, что у меня нет денег. Они есть. А потому, что ты перестал видеть во мне живого человека. Для тебя я стала кошельком с удобной пометкой: «не бедствует». Так вот, этот кошелёк закрыт.
Он кашлянул. Потом я услышала, как скрипнул стул.
— Я всё верну. Честно. До конца месяца.
— Не нужно, — сказала я. — Ничего возвращать не надо. Просто больше не обращайся ко мне за деньгами. И на следующий мой день рождения тоже ничего не покупай. Вообще ничего. Пустые руки будут честнее, чем вот такое.
Я нажала на отбой.
На кухне сразу стало непривычно тихо. Только кот скрёб дверь из коридора — просился внутрь. Я сидела за столом, положив телефон экраном вниз.
И странно: мне не было ни больно, ни страшно, ни даже особенно грустно. Вместо этого внутри появилась лёгкость. Будто я наконец сняла с плеч тяжёлую сумку, которую таскала два года и уже успела принять за часть собственного тела.
Примерно через час позвонила дочь. Говорила она напряжённо, хотя очень старалась держать голос ровным.
— Мам, Андрей сказал, что ты ему отказала.
— Да.
— Он говорит, ты припомнила ему конфеты. Что дело вообще не в деньгах, а в какой-то мелочи.
Я поправила скатерть на столе и пальцем разгладила складку.
— Пусть думает как хочет. Я ему всё сказала. Если деньги понадобятся тебе — именно тебе, — я помогу. Ему больше нет.
Дочь некоторое время молчала. Я слышала её дыхание — такое же неровное, каким недавно дышал Андрей.
— Я понимаю, — наконец произнесла она. — Я ведь сама ему говорила: хватит у мамы занимать.