Но он меня не слышал. Только повторял: раз ты всё равно не отказываешь, значит, можно.
— Теперь отказала, — тихо ответила я.
— Знаю. — Дочь опять выдержала паузу. — Мам, я сама со всем справлюсь. И с деньгами, и с Андреем, и вообще.
— Справляйся, — сказала я. — Только себя в этом не потеряй.
Мы попрощались. Я ещё несколько секунд держала телефон в руке, потом убрала его в ящик стола, прошла в ванную и открыла кран. Вода шумела громко, будто могла смыть с меня весь этот разговор.
На другой день ко мне пришла постоянная клиентка — Ольга Ильинична. Ей было уже почти семьдесят, в прошлом она работала главным бухгалтером на швейной фабрике. Женщина строгая, аккуратная, с привычкой всё считать не только в деньгах, но и в отношении.
Пока я приводила в порядок кутикулу, она рассказывала, как три года назад поставила точку и перестала помогать сыну. Сначала он просил на дело, потом на развитие, потом на какой-то срочный платёж. Она давала. Продала дачу, залезла в долги, отказывала себе во всём. А потом случайно узнала, что сын купил себе машину. Новую. А ей на день рождения принёс три гвоздики в целлофане.
— И ведь, Наталья, — сказала она, наблюдая, как я аккуратно наношу лак, — я не из-за самих гвоздик обиделась. Цветы как цветы. Меня вот эта дешёвая прозрачная обёртка добила. Он даже не посчитал нужным взять нормальную бумагу. Понимаешь? Это уже не про подарок. Это про место, которое ты занимаешь в жизни человека. Если он видит в тебе только кошелёк, он даже на упаковке сэкономит.
Я подняла взгляд от её пальцев.
— А мой зять подарил мне просроченные конфеты, — произнесла я.
Ольга Ильинична медленно кивнула. Без удивления. Без лишних вопросов. И больше мы к этой теме не возвращались. Но её слова про упаковку засели у меня в голове.
Через три дня после того разговора Андрей пришёл сам. Я открыла дверь и увидела его на площадке. На этот раз он не торопился, не переминался, даже подошвы о коврик вытер. В руке держал пакет.
— Наталья Викторовна, я хотел извиниться, — начал он. — За те конфеты. И за то, что наговорил. Я тогда не подумал.
Я не стала приглашать его в квартиру. Просто осталась стоять в проёме и молча смотрела на него. Андрей явно чувствовал себя неуютно: то сжимал ручки пакета, то перекладывал его в другую руку.
— Я вам тут принёс… вот, — наконец сказал он и протянул пакет.
Я заглянула внутрь. Там была коробка конфет — уже другая, из приличного кондитерского магазина, с нормальным сроком годности и без белого налёта на шоколаде. Рядом лежал небольшой букет: пять белых хризантем, перевязанных лентой.
— Спасибо, — ровно сказала я. — Не нужно было.
— Нужно, — тихо ответил он. — Вы были правы. Я неправильно себя повёл.
Мы ещё немного постояли друг напротив друга. Было видно, что слова даются ему тяжело. Он хотел сказать что-то ещё, но не мог подобрать подходящее.
— Я больше не буду у вас просить, — выдавил он наконец. — Честно.
— Хорошо, — ответила я.
Андрей кивнул, развернулся и пошёл к лестнице. Я закрыла дверь, поставила хризантемы в вазу, потом открыла коробку. Конфеты и правда были свежие: шоколад гладкий, блестящий, начинка мягкая. Я съела одну. Вкусная.
Только внутри не было ни радости, ни удовлетворения, ни злого торжества. Вообще ничего похожего. Скорее пустота.
Вечером я сидела на кухне и думала уже не об Андрее, а о себе. Почему я позволяла этому продолжаться два года? Ведь в глубине души я с самого начала понимала, к чему всё идёт. Я давала деньги не потому, что была такой уж щедрой. Я просто боялась испортить отношения с дочерью, боялась напряжения, обид, разговоров на повышенных тонах. Покупала спокойствие — то за две, то почти за три тысячи гривен. Только спокойствие за деньги не продаётся.
Те самые конфеты за пятьдесят шесть гривен стали для меня чертой. Не потому, что я ждала от него дорогого подарка. Я вообще ничего не ждала. Но когда он протянул мне коробку и бросил это своё: «Вы же не бедствуете», я вдруг увидела себя его глазами. И мне стало неприятно от того, что я увидела.
С тех пор Андрей действительно больше не просит. Дочь рассказывала, что он нашёл подработку в мастерской по ремонту телефонов: три дня в неделю сидит там, получает фиксированную оплату. Немного, зато стабильно. Может быть, мой отказ его подтолкнул. А может, просто появился другой источник помощи. Я не знаю. И проверять не собираюсь.
Это уже не моя забота.
А та старая коробка конфет до сих пор стоит у меня перед глазами. Белёсый налёт на шоколаде, сухая начинка, маленький штамп с истёкшим сроком. Ему тогда было всё равно, что мне дарить. А мне в тот момент стало всё равно, что я могу потерять.