Я лишь промолчала.
— Распишись здесь, — Виктория указала острым ногтем на пустую строку внизу листа. — И всё. Мы больше к тебе не придём.
Я подняла на неё глаза. На вид ей было около тридцати пяти: аккуратная укладка, ухоженные руки, спокойная самоуверенность во всём облике. Она устроилась за моим кухонным столом так свободно, словно находилась у себя дома. Словно это я перед ней в чём-то виновата, а не они пришли ко мне с чужими требованиями.
— Для чего мне это подписывать? — тихо спросила я.
Виктория заметно оживилась и выпрямила спину.
— Объясняю. Мы с Владимиром собираемся строить нормальную семью. Хотим брать ипотеку, нужен первый взнос. Не хватает примерно ста шестидесяти тысяч гривен. Если ты откажешься от алиментов, мы за полтора года всё закроем. А сейчас он каждый месяц переводит тебе деньги, и у нас из-за этого не складывается бюджет.
Каждый месяц.
Я едва не усмехнулась. За последние два года было одиннадцать переводов из двадцати четырёх возможных. Вот это, значит, называлось «каждый месяц»? Любопытно, он ей так и рассказывал — что платит исправно? Или заодно приукрасил и суммы?
Но спорить я не стала. Пока не стала. Просто скрестила руки на груди и продолжила слушать.
— Ты ведь работаешь, — продолжила Виктория. Она без малейшего стеснения перешла на «ты», будто мы давно знакомы и пили кофе по выходным. — Сама справляешься. Ребёнок у тебя не голый и не голодный. Зачем тебе эти алименты? Это же просто формальность.
Формальность.
Шесть тысяч сто шестьдесят гривен — формальность. Для неё, наверное, да. А для меня это занятия по робототехнике, куда Егор ходил по вторникам. Это тёплая зимняя куртка, купленная в ноябре, когда старая вдруг стала короткой в рукавах. Это три похода к стоматологу, потому что детские зубы не спрашивают, удобно ли сейчас лечить их по деньгам.
Виктория ждала, что я отвечу. Её бордовые ногти отбивали по столешнице ровный, раздражающий ритм. В её голове всё, видимо, выглядело до смешного просто: поставить подпись, убрать проблему, жить дальше.
— Владимир в курсе, что вы сейчас у меня? — спросила я.
Она замерла всего на секунду. Почти незаметно. Но я уловила эту паузу. Потом она поправила сумку у себя на коленях.
— Это наше совместное решение, — произнесла она.
— Если совместное, пусть он придёт лично, — сказала я. — Пусть сядет вот здесь, напротив, и сам скажет мне в глаза: мой сын мне больше не нужен, платить за него я не собираюсь. Тогда и обсудим.
Виктория сузила глаза. Такого поворота она явно не ожидала. Наверное, ехала к уставшей, забитой бывшей жене, которая испугается чужой наглости, быстро подпишет бумажку и будет рада, что её оставили в покое. Только я не испугалась. И ручку в руки не взяла.
— Ты просто не понимаешь, — её голос стал холоднее. — Владимиру тяжело. Он мечется между вами. Ты выкачиваешь из него деньги, а он пытается начать новую жизнь.
Выкачиваешь деньги.
Я заправила за ухо выбившуюся прядь и отвернулась к плите. Включила чайник не потому, что мне вдруг захотелось чая. Просто нужно было занять руки и дать себе несколько секунд, чтобы не выдать лицом всё, что я сейчас почувствовала. Чайник загудел, вода закипела. Я достала кружку, бросила туда пакетик с мятой и налила кипяток. Зелёный пар потянулся вверх и смешался с резким запахом её духов. Чай получился горьким — я забыла о сахаре. Но всё равно выпила его стоя у окна, чувствуя спиной её пристальный взгляд.
— Я ничего ни из кого не выкачиваю, — произнесла я, не оборачиваясь. — Я получаю то, что установил суд. Ровно столько, сколько положено. Не больше.
— Суд, суд… — Виктория презрительно хмыкнула. — У вас всё через суд. Нормальные люди умеют договариваться.
Я вернулась к столу и села напротив неё. Между нами стояла кружка, от которой ещё поднимался слабый пар.
— Я пробовала договориться, — ответила я. — Дважды только за этот год. Первый раз отправила Владимиру подробный расчёт: какие месяцы не оплачены, сколько он задолжал. Он прочитал сообщение и промолчал. Второй раз предложила график: по четыре тысячи гривен в месяц плюс текущие платежи. Он согласился. А уже в следующем месяце не перевёл вообще ничего.
Виктория некоторое время молчала. Потом резко дёрнула молнию на сумке — слишком резко, нервно.
— Ладно, — сказала она наконец. — Раз нормально не выходит, я сейчас ему позвоню. Прямо при тебе. Пусть сам всё скажет.
Она достала телефон и начала искать номер. Я не возражала. Только краем глаза взглянула на полку: мой телефон стоял ровно, а маленький красный огонёк записи почти незаметно мигал.
Виктория нажала вызов и сразу включила громкую связь.
Первый гудок. Второй. На третьем Владимир ответил.
— Вик, что там?
Его голос разнёсся по кухне — раздражённый, резкий, будто его отвлекли от чего-то важного. Я не слышала его больше полугода. Последний раз звонила, чтобы напомнить о дне рождения Егора. Тогда он бросил короткое «ладно» и больше не перезвонил.
— Я у твоей бывшей, — Виктория специально говорила громко, почти демонстративно. — Она не хочет подписывать отказ. Объясни ей сам.
Наступила пауза. На его стороне фоном что-то бубнил телевизор.
— Вик, я же тебе сказал, разберись сама, — недовольно протянул он. — Мне эти женские разборки уже поперёк горла.
Женские разборки.
Его ребёнок. Его задолженность. Его алименты. А для него всё это было просто «женскими разборками». Я стояла у окна, сжимая кружку обеими руками. Чай давно остыл, но я всё равно не выпускала её из пальцев — нужно было держаться хоть за что-то.
— Владимир, она не понимает, — Виктория повысила голос. — Скажи ей нормально. Подтверди, что вы так решили.
— Да пусть подписывает уже, — отрезал он. — Сколько можно это тянуть? Нужны деньги — пусть идёт и зарабатывает. Я устал.
О Егоре он за всё это время не сказал ни единого слова.