Ни короткого «как он там», ни сухого «передай привет», ни хотя бы попытки прикрыться фразой вроде «ребёнку я помогу отдельно». Только одно: пусть подписывает. Словно Егор был не живым мальчиком, а лишним пунктом в соглашении, который можно вычеркнуть одним росчерком.
В этот момент из прихожей донёсся тихий шлёпот босых ног по линолеуму.
Егор появился на пороге кухни. В пижаме с космическими ракетами, с растрёпанными после сна волосами и ещё мутными, сонными глазами. Он смотрел не на меня — на телефон в руках Виктории, откуда только что звучал голос Владимира.
— Мам, это папа?
Виктория резко повернулась. И замолчала. На её лице на миг мелькнуло что-то странное — не раскаяние, нет. Скорее растерянность, почти испуг. Она явно не рассчитывала увидеть ребёнка. Она ведь пришла не к матери семилетнего мальчика, а к «бывшей жене», с которой можно давить, спорить и торговаться.
Я поставила кружку на стол, подошла к сыну и присела перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Нет, солнышко. Это тётя пришла по одному взрослому делу. Иди в комнату, я сейчас к тебе зайду, хорошо?
Егор перевёл взгляд с Виктории на телефон, потом на меня. Кивнул и молча ушёл. Через несколько секунд из комнаты послышался шелест одеяла, а потом снова негромко заговорил мультфильм.
Я прикрыла дверь, задержалась в коридоре и на секунду упёрлась лбом в дверной косяк. Нужно было вдохнуть. Нужно было не сорваться. Потому что мой семилетний ребёнок только что услышал голос отца, для которого всё это — надоевшие «разборки». Может, он не уловил смысла каждой фразы. Но интонацию дети считывают безошибочно.
Когда я вернулась на кухню, Виктория уже положила телефон экраном вниз. Владимир отключился — видимо, решил, что свою роль исполнил. В квартире повисла плотная тишина. На стене отстукивали часы, из крана в раковину падали редкие капли, а сверху, от соседей, глухо пробивалась музыка.
Я стояла у двери и смотрела на Викторию. Интересно, дошло ли до неё, что Владимир не собирается её защищать? Или она всё ещё верила в красивую версию о том, как он «между двух огней» и «очень переживает»?
А потом она внезапно изменилась. Словно щёлкнула невидимым выключателем. Голос стал мягче, выражение лица — почти участливым.
— Послушай, — сказала она уже совсем иначе. — Я же вижу, тебе тяжело. Ребёнок, работа, всё на тебе. Я понимаю. Давай нормально, по-женски. Зачем тебе эти суды, исполнители, бесконечные нервы? Подпиши отказ — и всё. Мы спокойно разойдёмся. Может, будем помогать Егору вещами, подарками. По-человечески. Без этой бумажной войны.
Я молча смотрела на неё. И на одно короткое мгновение — всего на секунду — поймала себя на мысли: а вдруг и правда так легче? Подписать. Закрыть тему. Не высчитывать каждый месяц, не ждать первого числа, не проверять приложение банка, не чувствовать снова и снова это унижение, когда перевода нет. Просто убрать Владимира не только из личной жизни, но и из финансовой.
Может быть, так и правда проще.
Но Виктория не смогла остановиться вовремя. Ей обязательно нужно было дожать.
— А то ведь, знаешь, — она наклонилась через стол, и её сладкие духи ударили мне в лицо почти удушающе, — Владимир может официально уволиться. На бумаге. Будет получать наличными, неофициально, и ты тогда вообще ничего не получишь. Ни гривны. Мы-то как-нибудь проживём. А вот ты с ребёнком…
Она не закончила фразу. Да и не требовалось.
Это уже была не просьба и не попытка договориться. Это была угроза. Чёткая, прямая, произнесённая на моей кухне — при включённой записи.
Я посмотрела ей прямо в глаза. Спокойно. Без истерики, без дрожи в голосе. Просто убрала прядь волос за ухо и сказала:
— Вы сейчас, под запись, сообщили, что ваш мужчина готов фиктивно уволиться, чтобы не платить алименты собственному сыну. И что вы оба об этом знаете. Благодарю. Мне это пригодится.
Виктория застыла. Её рука с бордовым маникюром замерла на столешнице.
— Какая ещё запись?..
Я кивнула на полку. Там стоял мой телефон. Экран светился.
Виктория медленно повернула голову. Увидела. И заметно побледнела.
Я положила ладонь на папку с документами.
Я открыла скоросшиватель. Не резко, не демонстративно — спокойно, как на работе открываю бумаги перед поставщиком, который пытается незаметно поднять цену. Всё было разложено по порядку. Каждая страница — на своём месте.
— Смотрите, — я развернула первый лист к Виктории. — Это таблица выплат за двадцать четыре месяца. Зелёным отмечено то, что действительно приходило. Красным — месяцы без переводов. Видите? Тринадцать красных строк. Тринадцать месяцев, когда денег не было вообще.
Виктория смотрела на лист. Ногти больше не постукивали по столу. Руки лежали неподвижно.
— Дальше, — я перевернула страницу. — Расчёт долга. По судебному приказу — шесть тысяч сто шестьдесят гривен в месяц, это двадцать пять процентов от дохода. Тринадцать пропущенных платежей. Вычитаем два разовых перевода — на день рождения и на Новый год, по четыре тысячи гривен. Итого задолженность — семьдесят две тысячи восемьдесят гривен.
Я произнесла это ровно. Без нажима, без торжества, без желания уколоть. Просто цифры. Факты. То, что я умела делать лучше всего: раскладывать хаос по понятным строкам.
Виктория подняла на меня глаза. В её взгляде уже не было той самоуверенности, с которой она переступила мой порог. Там появилось другое — растерянность и недоверие.
— Сколько?.. — почти шёпотом спросила она. — Он говорил… восемь тысяч. Ну, максимум двенадцать.
— Семьдесят две тысячи восемьдесят гривен, — повторила я. — Вот расчёт. Дата, сумма, отметка по каждому месяцу. Можете проверить сами.
Виктория взяла лист. Пальцы у неё едва заметно дрогнули — совсем не так, как раньше, когда она только доставала из сумки свою уверенную бумажку.