Дверной звонок прозвучал около половины восьмого вечера. Я как раз домывала руки, вытерла их кухонным полотенцем, подошла к двери, посмотрела в глазок — и не увидела ни одного знакомого лица.
За дверью стояла женщина в тёмном пальто. Аккуратные каблуки, сумка на плече, идеальный маникюр — вид у неё был такой, будто она приехала на важные переговоры. Только вот эти переговоры она назначила без моего согласия.
— Ольга? — спросила она твёрдо, почти приказным тоном. — Я Виктория. Нам нужно обсудить один вопрос.
Я не ответила сразу. Из комнаты доносились голоса из мультика — Егор смотрел его перед сном. На кухне пахло гречкой и котлетами, вечер был самый обычный, четверговый, домашний. И вдруг на моём пороге появилась женщина, которую раньше я видела только на фотографиях в чужом профиле.
— Я от Владимира, — добавила она так, словно этим всё уже было сказано. — Впустите меня. Такой разговор не ведут на лестничной площадке.
Я могла оставить дверь закрытой. Имела на это полное право. Но внутри будто что-то щёлкнуло: выслушай. Может, её слова ещё пригодятся. Возможно, именно сегодня.
С Владимиром мы развелись два года назад. Всё официально, через суд. Егору тогда было пять, и суд назначил алименты — двадцать пять процентов от дохода. Шесть тысяч сто шестьдесят гривен в месяц. Не огромные деньги, не роскошь, а обычная сумма, которой хватало на секции, одежду и ту часть жизни ребёнка, которую Владимир перестал замечать сразу после того, как съехал.
Первый год он ещё переводил деньги. Иногда с задержками, но переводил. Потом начались пропуски. Один месяц. Второй. Третий подряд. Я звонила — он обещал: «Скоро отправлю». Я писала — он читал сообщения и исчезал. Однажды я даже сделала таблицу: даты, суммы, задолженность, пропущенные платежи. Отправила ему в мессенджер. Он открыл файл. И снова промолчал.
За два года из двадцати четырёх положенных платежей пришло только одиннадцать. Тринадцать раз денег не было вовсе. Я всё пересчитала — считать я умею, это часть моей профессии. Я работаю специалистом по закупкам, а значит, привыкла видеть цену каждой позиции и каждого документа. Семьдесят две тысячи гривен. Именно столько Владимир задолжал собственному сыну.
Неделю назад Егор заговорил о школьном ранце. В сентябре ему идти во второй класс, и он мечтал о синем — с ракетой. Такой он увидел у одноклассника. Я открыла заметки в телефоне и начала прикидывать расходы. Форма — тысяча шестьсот гривен. Учебники — тысяча четыреста. Канцелярия — шестьсот. Ранец — две тысячи. Плюс сменная обувь, спортивная форма, мешок для физкультуры. Вся подготовка к школе выходила примерно в пятнадцать тысяч двести гривен. И тогда до меня дошло: эти семьдесят две тысячи — не просто цифра в таблице. Это почти пять полных сборов ребёнка к учебному году. Пять раз купить всё необходимое. А Владимир за это время успел приобрести себе новый телефон и ни разу не поинтересовался, как живёт его сын.
В тот же вечер я достала из ящика стола судебный приказ, села за кухонный стол и написала заявление в исполнительную службу. К нему приложила выписку со счёта: каждый перевод, каждая пауза, каждый месяц без денег. Шестого числа заявление приняли. Исполнительное производство открыли в течение трёх дней.
И вот теперь Виктория стояла у моей двери.
Я распахнула её шире.
— Проходите на кухню.
Она вошла в квартиру. Тяжёлый сладковатый аромат её духов мгновенно растёкся по прихожей. Каблуки звонко ударили по плитке. Из комнаты донёсся голос Егора:
— Мам, кто там?
— Никто, малыш. Смотри мультик.
Я прикрыла дверь в его комнату и пошла следом за Викторией.
На кухне горел верхний свет. На плите остывала сковородка с котлетами. Форточка была приоткрыта, и с улицы тянуло влажной вечерней прохладой и запахом мокрого асфальта. Всё было привычным. Непривычной была только эта женщина за моим столом.
На столешнице лежала папка-скоросшиватель. Я оставила её там ещё утром — рабочая привычка заранее раскладывать бумаги по порядку. Виктория на неё даже не взглянула. Она устроилась на табурете, положила сумку себе на колени и стала рассматривать кухню с таким видом, будто прикидывала стоимость квартиры перед покупкой.
Я тем временем вынула телефон из кармана и поставила его на полку над разделочным столом. Экран повернула в сторону Виктории, прислонила к банке с крупой, чтобы не съехал, и включила запись.
В своей квартире я имею право фиксировать всё, что происходит. Это я тоже выяснила заранее — ещё на прошлой неделе, когда подавала заявление. Руки у меня не дрожали. На работе мне постоянно приходится разговаривать с поставщиками, которые спокойно лгут в глаза про сроки, цены и условия. Сейчас ситуация была почти такая же.
— Чай будете? — спросила я.
— Нет, — резко ответила Виктория. Её длинные бордовые ногти несколько раз стукнули по столу. — Я ненадолго.
Она расстегнула сумку и достала оттуда сложенный лист.
Виктория развернула бумагу и положила её передо мной. Лист оказался чуть тёплым — наверное, долго лежал в сумке рядом с телом. Я наклонилась ближе и прочитала заголовок: «Заявление об отказе от взыскания алиментов». Текст был напечатан на обычном принтере, шрифт местами съехал, внизу оставили пустую строку для подписи. Документ явно скачали из интернета — с какого-нибудь сайта с шаблонами, где половина образцов не имеет никакой юридической силы.
Я поняла это почти сразу. По работе я ежедневно вижу договоры: настоящие, сомнительные и откровенно липовые. Этот лист относился к последним. Но вслух я пока ничего не сказала.