Алина вышла на кухню примерно через час. Она широко зевала, лениво потягивалась и выглядела так, будто утро обязано было подстроиться под ее настроение: короткие шелковые шорты, легкий топ, растрепанная после сна уверенность. По привычке она сразу направилась к кофемашине, но та стояла вымытая, пустая и безмолвная.
— Ой, кофе закончился? — бросила она в пространство таким тоном, будто ожидала, что Марина тут же сорвется с места и устранит это мелкое неудобство.
Марина как раз споласкивала свою чашку. Она даже не повернула головы.
— Не знаю. Свой я уже выпила, — сказала она ровно, так, словно отвечала случайной прохожей, а не человеку, живущему с ней под одной крышей.
Алина на секунду застыла. Потом раздраженно фыркнула и демонстративно хлопнула дверцей холодильника. Достала йогурт, вскрыла его и съела прямо стоя, ложкой из стаканчика. Пустую упаковку вместе с ложкой она оставила на столешнице. Это был первый выстрел в начавшейся войне. Марина никак на него не отреагировала. Она спокойно вымыла свою посуду, протерла раковину и ушла в комнату собираться на работу. А стаканчик из-под йогурта так и остался на месте — липкий, мелкий памятник чужой невоспитанности.
Следующие дни прошли в этом новом порядке. Квартира будто разделилась невидимыми границами, которые никто не чертил, но все отлично чувствовали. Марина готовила ужин только на двоих. Продукты покупала тоже на двоих. В стиральную машину отправлялись лишь ее вещи и одежда Дмитрия. Растущая куча Алиного белья в корзине ее больше не касалась. Гостиную она убирала тщательно, но угол дивана, где Алина оставляла кружки и фантики от шоколада, обходила подчеркнуто аккуратно. Главным полем боя стала ванная. Зеркало и раковина у Марины блестели, зато тюбики, крышечки и волосы, оставленные Алиной, оставались нетронутыми, словно принадлежали другому миру.
Когда Алина поняла, что пассивные уколы не дают нужного результата, она перешла к более открытому наступлению. Начала громко разговаривать по телефону, рассказывая подругам, как «некоторые» сходят с ума от ревности и пустоты собственной жизни. Стала приводить шумных знакомых именно тогда, когда Марина и Дмитрий были дома, наполняя спокойное пространство чужим смехом, резкими голосами и запахами. Грязную посуду она теперь ставила уже не в раковину, а прямо на стол — поближе к месту Марины.
Дмитрий оказался зажат между двух сторон. Он хотел быть миротворцем, но все его попытки выглядели беспомощно и неловко.
— Марин, может, ты сваришь супа чуть побольше? Мне перед ней как-то неудобно… — начал он заискивающим голосом на третий день.
— Если тебе неудобно, свари сам. Кастрюли лежат там же, где и всегда, — сухо ответила жена, не отрываясь от книги.
Когда он попытался поговорить с сестрой, разговор сразу превратился в спектакль с обвинениями.
— Димочка, я же вижу, как она на меня смотрит! Она меня ненавидит! Я ей мешаю! Если ты тоже так считаешь, я прямо сейчас соберу вещи и уеду на вокзал!
И Дмитрий сдавался. Он начал тайком мыть за Алиной посуду, когда Марина не видела. Заказывал пиццу на всех, лишь бы не устраивать эти мучительные ужины на двоих. Пытался забить тишину глупыми шутками и рассказами с работы, но со стороны жены натыкался на ледяную стену, а со стороны сестры — на дерзкую, презрительную полуулыбку. Проблему он не решал. Он только отодвигал неизбежное, делая домашний воздух еще тяжелее и ядовитее. Запущенный Мариной обратный отсчет шел своим ходом, и с каждым днем его тиканье становилось все громче.
На шестой день, в субботу вечером, Дмитрий решился на последнюю отчаянную попытку. Он вернулся из дорогого супермаркета с двумя тяжелыми пакетами. В них лежали мраморные стейки, спаржа, бутылка вина — все то, что раньше они покупали для редких, теплых вечеров только для себя. Это был его белый флаг, неуклюжее предложение мира. В гостиной он застал обеих женщин: Марина сидела, словно за баррикадой, закрывшись книгой, а Алина красила ногти, и едкий запах лака уже успел заполнить комнату.
— Ну, я подумал, — произнес Дмитрий, осторожно приподнимая пакеты, и попытался улыбнуться.