— …немного вас побалую! — с нарочито бодрой интонацией объявил он, выкладывая покупки на кухонный стол. — Давайте устроим нормальный семейный ужин. Сядем вместе, поедим, поговорим спокойно.
Марина медленно подняла глаза от книги и ничего не сказала. Ей хватило секунды, чтобы понять, что именно происходит. Это не было примирением. Это была подготовка к заседанию, где ей уже отвели роль обвиняемой, которую перед вынесением приговора решили задобрить хорошей едой. Алина же, наоборот, сразу оживилась. Для нее в этом ужине открывалась возможность — сцена, на которой можно было сыграть нужную роль.
— Ах, Димочка, какой ты у нас заботливый! — защебетала она и бросила на Марину короткий, торжествующий взгляд. — Мы так давно вот так не сидели все вместе!
Ужин проходил в вязкой, тяжелой тишине. Дмитрий суетился у стола, разливал вино, резал стейки, пытался отпускать шутки. Но его слова падали в пустоту и разбивались о застывшие лица двух женщин. Наконец он не выдержал этого напряжения, неловко кашлянул и решился начать.
— Девочки, ну что мы в самом деле так себя ведем? Мы же семья. Надо как-то договориться. Марина, Алина… давайте попробуем найти компромисс.
Алина тут же отложила вилку. Ее лицо мгновенно приняло страдальческое выражение. Это был ее выход, ее главная сцена.
— Я вообще не понимаю, о чем тут договариваться, Дима! — с надрывом произнесла она. — Я же тебе сразу говорила: я ей мешаю! Я для нее как бельмо на глазу! Она хочет, чтобы ты принадлежал только ей, чтобы у тебя никого не было, кроме нее! Я твоя родная сестра, твоя кровь, а она… она просто вышвыривает меня отсюда!
Говорила она громко, театрально, обращаясь к единственному зрителю, ради которого и разыгрывался этот спектакль, — к брату. Марина даже не повернула головы в ее сторону. Она неторопливо промокнула губы салфеткой, затем посмотрела на мужа. Голос ее звучал негромко, но в мертвой кухонной тишине каждое слово оказалось отчетливее любого крика.
— Дмитрий, я не собираюсь ничего обсуждать с ней. Этот разговор должен быть между нами. Ты просил меня подождать. Просил дать ей время. Прошло полгода. За эти шесть месяцев она сходила на четыре собеседования, на два из них опоздала. Ни разу не убрала ничего за пределами своей комнаты. Ни разу не купила домой даже буханку хлеба. В прошлом месяце с твоей кредитной карты, которую ты дал ей “на мелкие расходы”, ушло шесть тысяч гривен на такси и кафе. Про сломанный фен и коврик в ванной, залитый косметикой, я уже молчу. Это факты. Все остальное — просто слова.
Каждая ее фраза ложилась точно, как гвоздь, который методично забивают в крышку гроба его хрупких надежд на примирение. Она не кричала, не обвиняла, не оскорбляла. Просто перечисляла то, что было. И именно эта холодная, неоспоримая правда пугала Дмитрия куда сильнее, чем любая истерика. Он посмотрел на сестру: ее лицо перекосилось от обиды. Потом перевел взгляд на жену: Марина оставалась спокойной, собранной, непроницаемой. Он оказался в ловушке.
И он сделал выбор. Выбор слабого человека, который всякий раз ищет дорогу полегче. Поддаться сестринским манипуляциям было куда проще, чем признать очевидное.
— Ну почему ты такая… такая жесткая? — выдавил он наконец, и в его голосе прозвучал упрек. — Неужели нельзя было хоть немного… по-человечески? Помочь ей, понять? Ты же видишь, ей тяжело! Почему ты вообще не хочешь уступить? Ты превратила наш дом в поле боя!
Именно эту фразу Марине и нужно было услышать. Он не просто встал на сторону сестры. Он назначил виноватой ее. В тот же миг она поняла: эта неделя была лишней. Решение уже приняли без нее.
Воскресное утро началось обманчиво тихо. Наступил седьмой день, последний. Алина, уверенная в своей полной и безусловной победе, нарочно долго плескалась в ванной, а потом появилась на кухне, мурлыча под нос что-то из клубной музыки. Держалась она так, будто наконец официально вступила во власть. Дмитрий тем временем сидел за столом.