— Я согласилась, чтобы твоя сестра пожила у нас, пока учится. Но учеба закончилась уже полгода назад, Дмитрий. Значит, пора ей наконец собрать вещи и съехать. Я больше не намерена держать в доме эту бездельницу, которая живет за чужой счет.
Марина произнесла это ровно, почти бесцветно, без крика и дрожи в голосе. Но то, как она поставила свою тарелку в раковину рядом с жирной, заляпанной соусом посудой Алины, сказало куда больше любой истерики. Фарфор резко звякнул о металл, и Дмитрий невольно вздрогнул. Он медленно оторвал взгляд от ужина. Уже несколько дней он старательно делал вид, будто не замечает, как между ними сгущается напряжение, но этот звук пробил его удобную броню равнодушия.
— Опять что не так? — спросил он, с явным трудом отвлекаясь от аппетитного куска мяса.
В его тоне не было ни участия, ни настоящего интереса. Только усталая досада человека, которого снова потревожили из-за какой-то, как ему казалось, ерунды.
— Что значит «что не так»? — Марина повернулась к нему всем корпусом, уперлась бедром в кухонную тумбу и скрестила руки на груди. Взгляд у нее был холодный и жесткий. — По-твоему, все в порядке? Твоя взрослая сестра с дипломом поужинала, бросила после себя грязную посуду, будто она в кафе, и умчалась в клуб.
Она кивнула в сторону коридора и продолжила уже тише, но от этого каждое слово звучало еще тяжелее:
— Я только что вынесла из ванной кучу мокрых полотенец и вытерла лужу, в которую она размазала тональный крем. Теперь, видимо, должна еще и посуду за ней перемыть, потому что утром ее величество не пожелает пить кофе рядом с грязной раковиной. Скажи, Дмитрий, это нормально?
Он проглотил кусок, аккуратно положил вилку на край тарелки и издал глубокий, страдальческий вздох. Разговор был ему неприятен. После рабочего дня ему хотелось тишины, спокойствия и домашнего уюта, а не роли судьи в женском конфликте. Вмешиваться, разбираться, принимать чью-то сторону — все это казалось ему утомительным и лишним.
— Марин, ну не начинай снова, — пробормотал он. — Она же старается. Ищет работу. Пытается понять, чего хочет. У нее сложный период. Ей нужно время, чтобы привыкнуть ко взрослой жизни.
Эти слова были настолько привычными и затертыми, что Марина даже не удивилась. Она только коротко усмехнулась — сухо, без малейшей веселости. Так смеются люди, которые слышали одну и ту же пластинку уже сотню раз и помнят каждую царапину на ней.
— Сложно мне, Дмитрий. Это мне сложно каждый день возвращаться домой и видеть квартиру, похожую на смесь дешевого хостела и салона красоты. Это я убираю, готовлю и стираю за троих, пока твоя сестра «ищет себя» по торговым центрам и ночным заведениям. Она не ищет работу. Она даже не делает вид, что ищет. Она просто сидит у нас на шее и пользуется тем, что ты не умеешь сказать ей «нет».
— Это уже слишком! — Дмитрий повысил голос и обиженно поджал губы. — Она моя сестра. Я не могу просто выставить ее на улицу.
— А я могу, — сразу ответила Марина.
Ее спокойствие пугало куда сильнее крика. Она не спорила, не срывалась, не устраивала сцену. Она будто зачитывала окончательное решение.
— У нее есть неделя. Семь дней, чтобы найти себе другое место для своих поисков: квартиру, комнату, подругу — мне все равно. Если через неделю она все еще будет здесь, съеду я. Вариант я уже присмотрела. А потом сам решишь, кого тебе удобнее содержать дальше — ее или меня.
Утро после этого ультиматума началось не со скандала. Оно началось с тишины — густой, липкой, тяжелой, заполнившей всю квартиру и будто сделавшей воздух плотнее. Марина, как обычно, поднялась в семь. Сварила кофе ровно на две чашки, поджарила два тоста и поставила на стол тарелку с омлетом — только на одного человека.
Когда Дмитрий, помятый после бессонной ночи и мрачный, вошел на кухню, его завтрак уже ждал его на привычном месте. Он молча сел, старательно избегая взгляда жены. До последнего он надеялся, что за ночь Марина остынет, что все сказанное было лишь вспышкой раздражения. Но безупречный порядок на столе, накрытом строго на двоих, окончательно лишил его этой надежды.
Для Алины места за этим столом больше не оставили.