Дядя Николай, словно и не заметив произведённого эффекта, спокойно постучал пальцем по краю пепельницы и прищурился.
— Послушай, Марина, — произнёс он уже тише, но от этого его голос прозвучал ещё твёрже. — Может, тебе наконец пора заняться собственной жизнью? А не с утра до ночи проверять, кто как дышит в чужой семье.
— В чужой?! — Марина Викторовна даже задохнулась от возмущения. — Это мой сын! И квартира моя! Какая же она чужая?
— Сын у тебя давно не мальчик в коротких штанишках, — отрезал Николай. — Взрослый мужчина. Женился, семью создал. А ты всё тянешь за ниточки, будто он у тебя кукла на верёвках.
В этот момент из прихожей донёсся нерешительный стук. Затем раздался женский голос, осторожный и любопытный одновременно:
— Можно? Это Оксана…
— Заходи уж, — махнул рукой дядя Николай, даже не обернувшись. — Очень кстати явилась. Тут, похоже, свидетель не помешает.
Оксана заглянула на кухню, задержалась на пороге и быстро окинула взглядом перевёрнутую атмосферу: напряжённые лица, разбросанные продукты, красную от злости Марину Викторовну и бледную Анастасию.
— Ой… я, наверное, не вовремя?
— Ты вообще всегда не вовремя, — процедила Марина Викторовна. — Только и делаешь, что у стены торчишь да подслушиваешь.
Оксана сразу насупилась.
— А я-то при чём? У вас стены такие, что даже чайник слышно, не то что ваши крики. Когда вы ругаетесь, весь подъезд в курсе.
— Весь подъезд? — заинтересованно переспросил дядя Николай и поднял бровь.
— Конечно, весь, — Оксана, почувствовав поддержку, заговорила смелее. — Ирина Сергеевна с первого этажа вчера говорила: у них каждый день представление. То Марина Викторовна кричит так, что стекла дрожат, то тарелки по кухне летают…
— Оксана! — взвизгнула свекровь, резко обернувшись к соседке. — Ты сюда сплетни собирать пришла или разносить?
— Какие ещё сплетни? — Оксана упёрла руки в бока. — Это правда, а правда, как известно, глаза режет. Может, лучше задуматься, почему люди о вас только шёпотом и говорят?
Дмитрий побелел ещё сильнее. Анастасия закрыла лицо ладонями, будто могла так исчезнуть из этой сцены. Ей было невыносимо стыдно, что их домашний кошмар теперь обсуждается при посторонней женщине.
Дядя Николай молча следил за всеми, медленно затягиваясь сигаретой. Потом вдруг усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Знаешь что, Марина… Нам с тобой действительно надо поговорить. Только серьёзно. И без публики.
— Это ещё о чём? — насторожилась она.
— О тебе. О том, что будет дальше. — Николай поднялся со стула и коротко кивнул племяннику: — Дмитрий, уведи жену в комнату. Пусть полежит, ей плохо. Оксана, ты тоже иди к себе.
— Но я же хотела…
— Я сказал: домой.
В голосе дяди Николая прозвучало что-то такое, чему не хотелось сопротивляться. Оксана мгновенно потеряла весь боевой задор, пробормотала что-то невнятное и исчезла за дверью. Дмитрий бережно взял Анастасию под локоть и поспешил вывести её из кухни.
Марина Викторовна осталась с Николаем один на один. Она стояла посреди кухни с высоко поднятым подбородком, но внутри уже чувствовала: сейчас ей скажут нечто такое, от чего не получится отмахнуться привычным криком.
— Садись, — Николай указал на стул. — И не делай вид, будто тебя тут все обидели. Давай разговаривать по-взрослому.
Марина Викторовна села, однако спину держала прямо, а пальцы сцепила так крепко, что побелели костяшки. Она была готова в любой миг вскочить и снова броситься в атаку.
— Слушай внимательно, Марина, — начал Николай. — Сергей, царство ему небесное, перед смертью просил меня не бросать вас. Сказал: присмотри за семьёй. Я слово дал. Но то, что ты устроила в этом доме, семьёй назвать нельзя. Это уже какой-то бесконечный скандал на выживание.
— Я защищаю Дмитрия! — мгновенно вскинулась она.
— От кого защищаешь? От собственной жены? — Николай покачал головой. — Анастасия нормальная девчонка. Работает, старается, дом держит. Что ты к ней прицепилась, как репей?
— Нормальная? — Марина Викторовна презрительно фыркнула. — Она только и ждёт, когда выдавит меня из моей же квартиры!
— Ерунда, — жёстко сказал Николай. — Она хочет обычной жизни. Спокойной. С мужем. Без того, чтобы каждое утро начиналось с допроса, а каждый вечер заканчивался истерикой.
Марина Викторовна резко поднялась и начала ходить по кухне из угла в угол.
— Ты ничего не понимаешь, Николай! Дмитрий — это всё, что у меня осталось. Я всю жизнь ему отдала!
— Вот именно, отдала, — тихо, но беспощадно сказал он. — А теперь хочешь, чтобы он расплачивался за это своей жизнью? Чтобы жил не как хочет, а как тебе удобнее?
Эти слова ударили точно в больное место. Марина Викторовна остановилась возле окна. В глазах у неё заблестели слёзы, хотя она изо всех сил пыталась удержать лицо.
— А что мне теперь делать? — выдохнула она. — Мне пятьдесят восемь. Я одна.
— Одна ты потому, что сама так решила, — ответил Николай. — Я прекрасно помню, как после смерти Сергея к тебе люди тянулись. Были мужчины, которые хотели рядом быть. Соседи пытались знакомить. А ты всех оттолкнула. Повторяла: моему сыну отчим не нужен.
— И правильно повторяла!
— Правильно? — Николай усмехнулся без радости. — Сын вырос. Женился. У него своя семья. А ты где? Сидишь здесь, копишь злость и срываешь её на тех, кто оказался ближе всех.
Марина Викторовна всхлипнула, но Николай даже не смягчился. Он понимал: стоит сейчас пожалеть — и разговор снова развалится на обвинения, слёзы и привычные упрёки.
— У тебя голова на плечах есть, образование есть, руки-ноги целы. Могла бы работать, могла бы найти занятие, друзей, личную жизнь как-то устроить. Но нет. Проще держаться за сына мёртвой хваткой и травить воздух в его доме.
— Ты жестокий, — прошептала она.
— Нет, Марина. Я говорю то, что тебе давно должны были сказать. И ещё скажу: если ты не остановишься, останешься совсем одна. Дмитрий однажды не выдержит. Возьмёт Анастасию и уйдёт. И что тогда? Будешь ходить по этой квартире и разговаривать со стенами?
На кухне повисла тяжёлая, вязкая тишина. Марина Викторовна стояла, обняв себя за плечи, и уже не пыталась спорить. Слёзы тихо катились по её щекам, но даже плакала она как-то упрямо, будто не желая признавать поражение.
В соседней комнате Дмитрий помог Анастасии лечь на кровать и укрыл её одеялом.
— Ложись, любимая, — сказал он мягко. — Тебе надо сбить температуру и поспать.
Анастасия послушно легла, но его руку не отпустила. Пальцы у неё были горячие, слабые.
— Дима, я больше так не выдержу, — тихо сказала она. — Каждый день одно и то же. Скандалы, упрёки, виновата всегда я. Даже когда молчу — всё равно виновата.
— Потерпи ещё чуть-чуть, — он осторожно провёл ладонью по её волосам. — Мы выберемся. Правда.
— Когда? — Анастасия посмотрела на него устало и почти без надежды. — Мы уже год говорим, что съедем. Год, Дима. А всё стоит на месте.
Дмитрий тяжело вздохнул. Он и сам понимал, что дальше так жить нельзя. Но мать для него была не просто матерью — после смерти отца она стала чем-то священным, неприкасаемым. Мысль оставить её одну казалась ему предательством.
— Знаешь, — Анастасия с трудом приподнялась на подушке, — дядя Николай прав. Твоя мама не беспомощная старушка. Она сильная женщина. Просто она привыкла, что всё должно быть под её контролем.
— Настя, пожалуйста…
— Нет, надо это сказать. Если мы ничего не изменим, она разрушит нас. Посмотри на себя: ты боишься лишнее слово произнести в собственном доме.
Дмитрий опустил глаза. В глубине души он понимал, что жена говорит правду. Но признать это вслух значило словно оттолкнуть мать, а на такое он пока не находил в себе сил.
Из кухни доносились приглушённые голоса: дядя Николай продолжал свой тяжёлый, но, похоже, давно необходимый разговор с Мариной Викторовной.