На смену оцепенению пришла густая, всепоглощающая ярость, которой срочно требовался выход. И единственной мишенью, до которой Жанна Викторовна могла сейчас дотянуться, оказалась её собственная дочь.
— Закрой рот, нахлебница! — рявкнула она и шагнула к креслу. — Сидишь целыми днями, палец о палец не ударишь! Это всё из-за тебя! Если бы от тебя была хоть какая-то польза, если бы ты хотя бы раз за собой тарелку помыла, мне не пришлось бы просить эту… эту выскочку! Ты превратила мой дом в свинарник, а я должна за тобой убирать?!
— Я тебя не просила звонить ей и унижаться! — взвизгнула Оксана, резко вскакивая. — Это твои игры, мама! Тебе нравится сталкивать нас лбами, нравится смотреть, как Роман мечется между нами! Только ты не подумала, что у него тоже терпение не железное. Теперь он мои вещи на помойку выкинет, не твои!..
Они стояли друг напротив друга — две женщины, которые долгие годы держались единым фронтом против всего мира, а прежде всего против Марины. Но стоило их общей противнице нанести удар и отступить, как этот союз дал трещину. Наружу полезло всё, что копилось годами: раздражение, зависть, взаимное презрение и усталость друг от друга.
Их перепалку разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь. Он прозвучал так громко, будто на кнопку нажали не пальцем, а всей ладонью. Обе замерли и одновременно переглянулись. В глазах у них мелькнул один и тот же испуг.
Жанна Викторовна первой двинулась к прихожей. По дороге она пыталась придать лицу страдальческое выражение, будто уже заранее готовилась изображать жертву.
На пороге стоял Роман.
Он не выглядел разъярённым в привычном смысле слова. Не кричал, не размахивал руками, лицо его не было перекошено гневом. Напротив, он был пугающе спокоен. Именно это спокойствие и пугало сильнее любой вспышки. Холодный, тёмный взгляд скользнул по коридору, задержался на пыльном комоде, затем переместился к застывшей в гостиной сестре и наконец остановился на матери.
Он не поздоровался. Не сказал вообще ничего.
Молча прошёл мимо них и направился вглубь квартиры, двигаясь так уверенно, будто заранее знал, зачем пришёл.
— Рома, сынок, ты всё не так понял! Это Марина… — поспешно начала Жанна Викторовна ему в спину.
Он даже не повернул головы.
Роман вошёл в комнату Оксаны — в её маленькое царство, в апартаменты домашней принцессы, годами жившей за его счёт. Осматриваться он не стал. Подошёл к шкафу, одним рывком распахнул дверцы и вытащил с полки несколько больших чёрных мусорных пакетов — тех самых, которые Оксана когда-то купила и ни разу не использовала по назначению.
Движения у него были точными, деловыми, почти механическими. Он начал снимать с вешалок платья, дорогие джинсы, кофты, блузки и без разбора бросать всё в пакеты.
— Рома, ты что делаешь?! — истошно закричала Оксана и кинулась к нему. Она вцепилась в его руку, пытаясь остановить. — Это мои вещи! Ты с ума сошёл?!
Роман посмотрел на неё так, будто перед ним была не младшая сестра, а назойливое насекомое. Одним коротким движением он стряхнул её пальцы и продолжил.
Во второй пакет полетели коробки с обувью — новые туфли, кроссовки, сапоги, некоторые даже ни разу не надетые. Третий быстро наполнился сумками, косметичками и дорогими баночками, которыми Оксана так любила заставлять полки.
— Сыночек, остановись! Что на тебя нашло?! Она же твоя сестра! У бедной девочки сердце больное! — запричитала Жанна Викторовна, театрально заламывая руки.
Но дальше порога она не двинулась. Кричать было безопаснее, чем вмешиваться.
Когда третий пакет оказался набит доверху, Роман туго завязал его и с глухим стуком бросил на пол. Потом выпрямился и впервые за всё это время посмотрел на обеих — спокойно, тяжело, без малейшей жалости.
— Вы правда думали, что так будет всегда? — спросил он негромко, но его голос заполнил всю комнату. — Что я бесконечно буду оплачивать этот цирк? Твою лень, Оксана, и твои манипуляции, мама?
Он сделал шаг к сестре. Та невольно попятилась.
— Значит так, Оксана. До завтра находишь работу. Любую. Хоть уборщицей, хоть продавцом, хоть кем угодно. И начинаешь по-настоящему помогать матери, а не только рассказывать, какая ты несчастная. Иначе эти пакеты уедут вместе с тобой на съёмную квартиру. Которую ты будешь оплачивать сама. От меня больше денег не будет. Ни одной гривны.
Затем он повернулся к Жанне Викторовне.
— А ты, мама… привыкай. Больше не будет мальчика на побегушках и бесплатного кошелька.
Ответа он ждать не стал. Просто развернулся, прошёл обратно через квартиру и тихо закрыл за собой входную дверь.
В комнате остались две женщины, три чёрных пакета и разорённый гардероб. Эти мешки лежали посреди пола, словно могильные холмы над их прежней удобной жизнью, в которой за всё платил Роман, а они лишь требовали ещё.
Прошло три дня.
Три дня стояла непривычная, почти оглушительная тишина. Телефон Романа молчал. Ни надрывных звонков от матери, ни пассивно-агрессивных сообщений от сестры с просьбой «скинуть хоть немного». В квартире Романа и Марины воцарился хрупкий, почти осязаемый покой.
Они ужинали вместе, обсуждали прошедший день, смотрели фильмы по вечерам. Просто жили своей жизнью — и эта простая нормальность казалась им почти невероятной.