Но вместе с тем это спокойствие казалось слишком хрупким, будто его могли отнять в любую секунду. Роман не расслаблялся. Он ждал. Он слишком хорошо знал характер Жанны Викторовны, чтобы поверить: она просто смирилась и отступила. Нет, это было не окончание конфликта, а короткая пауза перед бурей. Перед последним ударом, который, как он чувствовал, обязательно последует.
И он не ошибся.
В субботу вечером они только сели за ужин, как по квартире разнёсся звонок в дверь. Это был не короткий вежливый сигнал, а длинный, настойчивый, почти агрессивный гул — такой, каким звонят люди, уверенные в своём праве ворваться и потребовать ответа. Роман медленно положил вилку рядом с тарелкой и посмотрел на Марину. В его взгляде было всё без слов: началось.
Он поднялся и пошёл открывать.
На пороге стояли Жанна Викторовна и Оксана. Обе нарядные, напряжённые, с каменными лицами — словно явились не в гости, а на суд, где уже заранее назначили себя и обвинителями, и судьями, и исполнителями приговора.
— Нам нужно поговорить. Серьёзно, — произнесла Жанна Викторовна без приветствия.
При этом смотрела она не на сына, а прямо на Марину, которая оставалась сидеть за столом.
Роман молча отступил в сторону, позволяя им войти. Когда они оказались в прихожей, он закрыл дверь и остался у неё, будто отрезая путь назад. Впрочем, уходить они явно не собирались. Марина не поднялась. Она лишь аккуратно отодвинула приборы и спокойно посмотрела на незваных гостей, ожидая того, что давно назревало.
— Говорите, — ровным голосом сказал Роман.
Жанна Викторовна прошла в комнату и остановилась почти посередине. Оксана тут же встала рядом, как верная помощница, готовая подхватить любое обвинение.
— Мы пришли поставить точку, Роман, — начала мать. В её голосе звенела сдерживаемая ярость. — Слишком долго мы терпели этот кошмар. С тех пор как в твоей жизни появилась… она, — Жанна Викторовна брезгливо кивнула в сторону Марины, — наша семья начала рушиться.
Оксана тут же вскинула подбородок, будто эти слова были заранее отрепетированы.
— Она настроила тебя против родной матери и сестры! — продолжила Жанна Викторовна, всё сильнее распаляясь. — Залезла тебе в голову, крутит тобой как хочет! А ты ослеп и не замечаешь, что эта женщина просто села тебе на шею и пользуется твоими деньгами!
— Ты всё тратишь на неё! — с обидой выпалила Оксана. — А твоя родная сестра должна унижаться и просить у тебя на самое необходимое! Она живёт в твоей квартире, пользуется всем, что ты мог бы дать мне!
Они говорили почти одновременно, перебивая друг друга, повышая голоса, выплёскивая наружу всё, что копилось в них годами: зависть, раздражение, обиду на потерянный контроль. Их обвинения были нелепыми, местами откровенно абсурдными, но произносились с такой непоколебимой уверенностью, что случайному человеку могло бы показаться: эти женщины действительно верят в каждое слово.
Марина молчала. Она смотрела на них без злобы и без страха. Скорее с холодным, отстранённым вниманием — так наблюдают за неприятным, но совершенно предсказуемым явлением, которое уже не способно удивить.
Роман тоже не перебивал. Его лицо оставалось спокойным. Он дал им договорить, дал вывалить на стол все претензии, все упрёки, все фантазии о собственной жертвенности. Он словно ждал, когда этот поток сам дойдёт до высшей точки.
Наконец Жанна Викторовна, тяжело дыша, сделала шаг вперёд и произнесла главное — то, ради чего они, собственно, и пришли.
— Хватит. Мы ставим тебе условие. Или эта проходимка исчезает из нашей семьи и из твоей жизни, или ты нам больше не сын. Выбирай, Роман. Либо мы — твоя кровь, твоя семья. Либо она.
В комнате повисла плотная, давящая тишина.
Жанна Викторовна и Оксана смотрели на него вызывающе. Они были уверены, что сейчас он дрогнет. Что слово «мать» окажется сильнее здравого смысла. Что привычная вина, которую в него вбивали годами, снова заставит его уступить. Они верили в нерушимость кровных связей и в свою власть над ним.
Роман медленно оттолкнулся от двери. Подошёл к матери и остановился так близко, что мог видеть каждую морщину на её лице, перекошенном от злости и ожидания победы. Он смотрел ей прямо в глаза. Говорил тихо, без крика, без истерики. И именно от этого его слова прозвучали особенно жёстко.
— Вы хотите, чтобы я выбрал? Хорошо. Я выбираю.
Он сделал небольшую паузу. Ровно такую, чтобы они успели насладиться мгновением, которое приняли за своё торжество.
— Я выбираю свою жену. Выбираю свой дом. Выбираю свой покой. Выбираю жизнь, в которой больше не будет вашего болота. И знаете почему? Потому что вы — не семья. Вы потребители.
Оксана побледнела. Жанна Викторовна резко вдохнула, но Роман не дал ей вставить ни слова.
— Вы привыкли только брать. Время, деньги, силы, внимание. Всё, что можно вытянуть. Ты, мама, так и не поняла, что твой сын вырос. А ты, Оксана, просто не захотела взрослеть. Вам был нужен не я. Вам был нужен кошелёк, жилетка и человек, на которого можно переложить любую проблему.
Он говорил спокойно, но каждое слово будто отсекало очередную нить, связывавшую его с прошлой жизнью.
— Тот Роман, который всё оплачивал, всё терпел и всегда чувствовал себя виноватым, умер три дня назад у вас в коридоре. А перед вами стоит другой человек. Муж Марины. Человек, у которого есть свой дом и своя семья.
Он развернулся, подошёл к двери и распахнул её настежь.
— Ваш ультиматум я услышал. Ответ такой: вы больше не моя мать. А ты больше не моя сестра. Не звоните мне. Не приходите. Не пишите. Я вас не знаю. Денег больше не будет. Никогда. Прощайте.
Он не стал разглядывать их лица, хотя и без того понимал, что на них происходит. Сначала недоверие. Потом растерянность. Затем настоящий ужас от осознания: рычаги больше не работают. Вины нет. Страха нет. Денежный поток оборван.
Роман просто стоял у открытой двери и ждал.
Жанна Викторовна открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но слова не нашлись. Оксана смотрела на брата широко раскрытыми глазами, словно видела перед собой чужого человека. Так, спотыкаясь и неуклюже цепляясь за остатки своей гордости, они вышли на лестничную площадку.
Роман тихо закрыл за ними дверь.
Повернул ключ в замке.
В квартире стало тихо. Но теперь это была совсем другая тишина — не тревожная, не выжидательная, не похожая на затишье перед новым ударом. Это была настоящая тишина освобождения.
Он вернулся к столу, сел напротив Марины и накрыл её ладонь своей. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова.
Война закончилась.