Квартира ведь теперь записана на неё. Вот пусть и проявит заботу — хотя бы из уважения к новой собственности.
Артём резко поднялся. Ножки стула с неприятным скрежетом проехались по линолеуму.
— Ты что несёшь, Марина? Ты правда это говоришь? — голос у него сорвался выше обычного. — Из-за каких-то метров оставить больную мать без помощи? Я тебя такой вообще не узнаю. Ты же всегда жалела всех. Ты же три года…
— Именно, Артём. Три года, — перебила я и аккуратно положила кухонное полотенце на край стола. — Спокойной ночи.
Я ушла в спальню, открыла шкаф и вытащила с верхней полки старую спортивную сумку. Собирать, по сути, было нечего: пара рабочих блузок, джинсы, халат для дома, бельё, зарядка. Когда я складывала вещи, из кармана куртки выскользнула маленькая карточка — визитка Надежды, сиделки. Я несколько секунд крутила её между пальцами, потом взяла телефон.
«Надежда Ивановна, добрый вечер. Простите, что пишу так поздно. С завтрашнего дня к Елене Сергеевне приходить больше не нужно. Договорённость прекращаем. Деньги за уже отработанные дни я сейчас переведу вам на карту».
Ответ появился почти сразу: «Поняла, Марина. Спасибо вам. Если понадобится помощь — звоните».
Я отправила Надежде последние четыре тысячи четыреста гривен, которые лежали на накопительном счёте. После перевода на карте осталось семнадцать гривен с копейками. Теперь всё было по-честному. До последней мелочи.
В субботу рано утром я уехала на первом пригородном автобусе, который отходил в шесть тридцать. Артём ещё спал, зарывшись лицом в подушку и подтянув колени под одеяло. Будить его я не стала. Только оставила ключи от квартиры Елены Сергеевны в прихожей, на полке для обуви, рядом со стареньким тонометром.
У сестры в посёлке стояла такая тишина, что поначалу она звенела в ушах. Связь ловила через раз, интернет появлялся только возле окна на веранде. Я отключила звук на телефоне и спрятала его в кухонный шкаф, за банку малинового варенья трёхлетней давности. Первые двое суток я почти не вставала с кровати. Просыпалась от петушиного крика, смотрела в деревянный потолок и всё никак не могла поверить, что мне не надо вскакивать, бежать, мерить чужое давление, проверять таблетки и слушать недовольство из-за недостаточно солёного супа.
Только в понедельник вечером я всё же достала телефон. Экран оказался забит пропущенными вызовами. Сорок два — от Артёма. Восемь — от Виктории. И ещё три с незнакомого номера. Скорее всего, Елена Сергеевна пыталась дозвониться с домашнего телефона.
Я нажала на вызов мужу. Он ответил мгновенно, будто всё это время сидел с телефоном в ладони.
— Марина! Ты вообще где?! — в трубке раздался крик, переходящий в сип. — Ты в своём уме? Мама одна дома! Я в субботу вечером после смены вернулся, а она в коридоре на полу сидит и ревёт! Надежда не пришла! Почему ты не предупредила Надежду, что уезжаешь?
— Предупредила, Артём. Я её рассчитала.
На другом конце повисла такая тишина, что я даже услышала, как у них на кухне капает кран. Тот самый, который Артём собирался починить ещё перед Новым годом.
— В смысле — рассчитала? — почти шёпотом произнёс он. — А кто вообще её нанял?
— Я и наняла. И три года платила ей по двенадцать тысяч гривен из своих ночных подработок. Чтобы твоя мама была умыта, переодета, накормлена, а ты продолжал думать, будто я всё успеваю сама между отчётами и работой. Продукты, которые покупала сиделка, тоже оплачивала я. У тебя ведь всегда то рассрочки, то бензин, то ещё какие-нибудь срочные расходы.
Артём задышал тяжело, шумно, будто ему стало не хватать воздуха.
— Марина… ты что… — впервые в его голосе послышалась не злость, а растерянность, почти детская и беспомощная. — Почему ты молчала? Мы бы… ну… Виктория могла бы помочь деньгами.
— Виктория теперь хозяйка квартиры. Ей и звони. Пусть приезжает, кормит, убирает, меняет памперсы. Елена Сергеевна уже поднимается, но к вечеру у неё сильная слабость, ты это знаешь. Суп варить нужно каждый день. Без соли. Картошку разминать вилкой — у неё зубы болят, жевать трудно.
— Виктория не может! — взорвался Артём, снова сорвавшись на крик. — Я ей в воскресенье звонил! Она приехала, два часа посидела, мама на неё наорала, потому что та кашу спалила. Виктория разрыдалась, бросила ключи и уехала! Сказала, что ей врач запретил нервничать, у неё тонус матки! И в субботу она с мужем на базу отдыха едет, путёвки пропадут! Марина, вернись, пожалуйста. Мама орёт, путает меня с Викторией, зовёт дочкой… Я не умею мыть судно, меня от этого выворачивает, Марина!
Я отвернулась к окну. На огороде сестра собирала сухие малиновые стебли и складывала их в одну кучу. Вечером разведём костёр.
— Артём, тонометр лежит на полке в прихожей. Манжета старая, липучка плохо держит, поэтому придерживай рукой, когда накачиваешь, иначе слетит. Давление проверяй утром, днём и вечером. Если поднимется выше ста шестидесяти — дай капотен под язык. Таблетки стоят в синей коробке на микроволновке.
— Марина, ты что, совсем с ума сошла?! — выкрикнул он.