В голосе Артёма вдруг дрогнула злость — не сильная, а какая-то жалкая, бессильная, с грязной обидой внутри.
— Ты из-за этой квартиры мать свою на тот свет отправить готова?! Да подавись ты этими квадратами! Слышишь меня? Мы всё обратно оформим, я её заставлю! Только приезжай уже. Я трое суток почти не сплю, на работу не вышел, мне прогул влепят, потом вообще уволят к чёртовой матери!
— Ничего переоформлять не нужно, Артём, — спокойно ответила я. — Квартира теперь Виктории. Всё по справедливости. Вы ведь родные люди. Одна кровь. А я кто? Так… женщина с пониманием. Из уважения.
И нажала на сброс.
Дверь в квартиру Елены Сергеевны оказалась неплотно прикрыта. Замок у неё давно клинил, если захлопнуть снаружи без ключа, он не всегда вставал как надо. Я вошла тихо, даже не постучав. За окнами уже сгущался пятничный вечер. Прошла ровно неделя.
В прихожей стоял тяжёлый запах скисшего молока, перемешанный с гарью от лука. Обувь валялась беспорядочной кучей, на линолеуме тянулись тёмные следы от грязных подошв Артёма — видимо, носился в аптеку и даже не разулся. Тонометр по-прежнему лежал на полке, только шланги были перекручены, будто их нарочно завязали узлом, а резиновая груша отдельно закатилась под вешалку.
Я прошла дальше, на кухню. На плите стояла старая алюминиевая кастрюля, в ней подсыхали остатки вермишели, уже покрывшиеся коркой. Возле раковины возвышалась гора немытой посуды: тарелки, ложки, чашки с засохшими чайными кругами — не меньше десятка. На столе валялся раскрытый блистер анальгина и смятый пустой пакет из-под кефира.
Из спальни донёсся глухой, раздражённый голос свекрови:
— Артём! Артёмка, я с кем разговариваю? Воды мне принеси! И телевизор убавь, у меня от твоего футбола голова трещит! Куда ты пропал, несчастье моё…
Артём вышел из туалета. На нём были растянутые на коленях старые спортивные штаны и серая футболка, испачканная какими-то жёлтыми пятнами — то ли детским питанием, то ли пюре. Лицо осунулось, заросло щетиной, под глазами легли настоящие чёрные круги от недосыпа. В руках он держал пластиковый тазик с мокрой тряпкой.
Увидев меня, он застыл прямо в коридоре. Тряпка выскользнула из пальцев и шлёпнулась на линолеум возле заляпанного плинтуса.
— Марина… — выдохнул он тихо, с надрывом, будто не верил своим глазам. Губы у него дрогнули. — Ты приехала.
Я осталась стоять на месте. Сумку из рук не выпустила. На мне были новые джинсы, купленные на деньги, которые сестра дала мне за помощь с забором, и те самые старые сапоги с отклеившейся подошвой — до ремонта я так и не добралась.
— Я приехала за своим феном и зимним пуховиком из кладовки, — сказала я, глядя не на него, а куда-то мимо, на грязноватую стену за его плечом. — И ноутбук заберу. Мне работать надо, отчёты сдавать. В понедельник выхожу на основную работу.
Из спальни снова раздался голос Елены Сергеевны — теперь громче, хриплее, с капризной требовательностью:
— Артём! Кто там пришёл? Виктория приехала? Скажи ей, пусть зайдёт, мне ноги надо растереть! Твои макароны есть невозможно, они как клей! Пусть Виктория нормальный суп сварит!
Артём сделал ко мне шаг и протянул руку. Рука была грязная, с обломанным ногтем, но коснуться моего рукава он так и не решился.
— Марин… Она уже третьи сутки Викторию зовёт, — прошептал он. В его мутных от усталости глазах мелькнуло что-то страшное — позднее, мучительное понимание. — А Виктория трубку не берёт. Сказала, что муж против, чтобы она ходила к больной, ей в ноябре рожать. Марина, я больше не выдерживаю. Сегодня памперс ей менял — меня прямо на кровать вырвало. Простыни потом три часа в ванной отстирывал, руки до крови содрал… Прости меня, Марин. Пожалуйста. Я правда не понимал. Я думал, это всё проще.
Я молча обошла его и направилась в кладовку. Сняла с крючка свой пуховик — он пропитался запахом пыли и старых газет. Свернула его кое-как и сунула в сумку поверх остальных вещей. Следом положила фен.
Когда я снова вышла в коридор, Елена Сергеевна стояла в дверях спальни. Она держалась за косяк, будто без него не удержалась бы на ногах. Сиреневая кофта была застёгнута криво: одна пуговица попала не в ту петлю. Она смотрела на меня тяжёлыми глазами, а левый уголок губы мелко, часто подрагивал.
— Марина, — хрипло произнесла она.
И впервые в её голосе не было привычного приказа. Не было высокомерия, раздражения, вечного недовольства. Там был только страх. Обычный человеческий страх старого человека, который вдруг понял, что остался один и никому по-настоящему не нужен.
— Марина, ты куда? А чай? Нарежь батон, там в пакете ещё оставался… Посиди со мной немного.
Я остановилась у самого порога. Потом сняла с полки тонометр, осторожно распутала перекрученные трубки и положила прибор ровно, как положено.
— До свидания, Елена Сергеевна, — сказала я.
Я повернула ключ. Дверь закрылась за мной с глухим, тяжёлым стуком. За ней кто-то зашевелился, Артём громко и безнадёжно крикнул что-то матери, но я уже шла к лифту. Мои старые сапоги почти не стучали по бетонному полу подъезда — шаги получались мягкими, едва слышными.