Андрей стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Пальцы у него дёрнулись — будто он хотел схватить что-то, швырнуть или ударить, но в последний момент всё же удержался. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и пошёл по коридору прямо к комнате матери.
Мария осталась стоять у входа. Руки её мелко дрожали. Всё тело налилось тяжестью, словно внутри вместо крови был холодный свинец. Она прислонилась плечом к стене и на секунду прикрыла глаза.
Сколько ещё это может продолжаться? Сколько можно терпеть, сгибаться, молчать, будто у неё самой нет ни усталости, ни боли, ни жизни?
В памяти вдруг всплыл день, когда она впервые увидела Андрея. Рынок, осенняя грязь под ногами, тяжёлые сумки, которые он тогда помог донести до остановки. Он улыбался широко, почти по-мальчишески. Глаза у него светились — живые, открытые, настоящие. «Я никому не дам тебя в обиду», — сказал он тогда и перед первым прощанием поцеловал её в лоб.
Куда исчез тот человек? Когда он успел стать чужим?
Из комнаты донёсся приглушённый голос Андрея — он что-то говорил матери. Старуха ответила слабо, жалобно. Слов Мария не разобрала, зато интонацию уловила сразу: свекровь снова жаловалась. Как всегда.
Мария вернулась в гостиную и выключила телевизор. Потом опустилась на диван и долго смотрела на свои руки. Сухая кожа, выступившие жилки, покрасневшие от бесконечной стирки и уборки пальцы. На безымянном — тонкое обручальное кольцо, потёртое временем.
И опять тот же вопрос: сколько ещё?
Дверь в комнату Людмилы Ивановны открылась. Андрей вышел оттуда с каменным лицом.
— Да, правда мокрая была, — произнёс он глухо. — Я её переодел.
Мария только кивнула. Спорить уже не было сил.
— Послушай, — он неловко кашлянул, будто слова давались ему с трудом. — Может, и правда пора что-то менять. Наверное, надо нанять сиделку. Я подумаю, как с деньгами быть…
Мария посмотрела на него внимательно. В его голосе не звучало ни раскаяния, ни понимания. Только желание поскорее закрыть неприятный вопрос. Убрать проблему, чтобы она больше не мешала жить.
— Подумай, — коротко ответила она.
Андрей ещё немного постоял, словно ждал от неё чего-то другого — благодарности, примирения, привычного мягкого взгляда. Но, не получив ничего, направился к выходу.
— Я в гараж. Вернусь поздно.
Дверь хлопнула. Мария осталась одна.
За окном зима плела по стёклам белые узоры. Город притих, укрывшись снегом, будто под плотным одеялом. И в этой звенящей тишине, среди белой немоты, Мария вдруг совершенно ясно поняла: так больше быть не может. Что-то должно измениться. Обязательно.
Только она пока не знала, что именно.
Утром её вырвал из сна звонок в дверь. Резкий, настойчивый, почти злой — человек за порогом явно не собирался уходить. Мария взглянула на часы: семь утра. Андрей уже уехал на работу и, как обычно, даже не подумал её разбудить.
Она накинула халат и поспешила в прихожую. Заглянув в глазок, увидела знакомую фигуру — Татьяну Сергеевну, младшую сестру свекрови. Коренастая женщина с крашеными рыжими волосами и вечно недовольным выражением лица стояла у двери так, будто пришла не в гости, а с проверкой.
— Иду, иду, — пробормотала Мария, отодвигая засов.
Татьяна Сергеевна ворвалась в квартиру, как буря, даже не поздоровавшись. Следом за ней протиснулась её дочь Оксана — тридцатилетняя женщина с резкими чертами лица, колючим взглядом и видом человека, которому заранее всё противно.
— Где Людмила Ивановна? — требовательно спросила Татьяна Сергеевна и прямо в прихожей начала стаскивать с себя шубу. Сняв, она небрежно бросила её на комод.
— Спит ещё. Ночью ей было плохо, я дала снотворное…
— Снотворное?! — Татьяна Сергеевна всплеснула руками так, словно услышала о преступлении. — Ты совсем разум потеряла? Такие лекарства просто так не дают! Ты что, врач?
Мария сглотнула. Внутри уже поднималась знакомая горячая волна — то самое чувство, которое она месяцами училась запирать глубоко-глубоко, чтобы однажды не сорваться окончательно.
— Его назначил врач. Рецепт и схема приёма есть…
— Покажи!
Оксана тихо хихикнула — мерзко, по-детски, с явным удовольствием. Не спрашивая разрешения, она прошла на кухню и сразу принялась открывать шкафчики, будто находилась у себя дома.
— А тут у вас тоже порядок, как я посмотрю, — протянула она. — Посуда грязная стоит…
— Это со вчерашнего вечера, — начала оправдываться Мария, хотя прекрасно понимала, что оправдываться не должна. — Я легла только в два ночи, просто не успела…
— Не успела! — передразнила её Татьяна Сергеевна. — А Людмила лежит там больная, мокрая, никому не нужная! Андрей вчера звонил, всё рассказал. Говорит, ты уже совсем распоясалась. Телевизор смотришь, пока его мать умирает!
— Это неправда…
— Не смей мне перечить! — Татьяна Сергеевна шагнула ближе, и Мария почувствовала тяжёлый, приторный запах дешёвых духов. — Я давно вижу, как ты относишься к моей сестре. С самого начала видела. Не любишь ты её. Она для тебя просто обуза!
— Я три месяца за ней ухаживаю! Днём и ночью!
— Значит, плохо ухаживаешь, — вмешалась Оксана с кухни, жуя что-то на ходу.
Мария с ужасом поняла, что та нашла вчерашний пирог и теперь спокойно ест его, даже не разогрев.
— С Людмилой Ивановной вообще беда, — бросила Оксана, будто уже вынесла приговор.