Сердце, вопреки ожиданию, не забилось бешено. Наоборот — будто на миг замерло, а затем снова заработало, спокойно, тяжело, размеренно.
Я поднялась из-за стола.
Молча подошла к плите. Взяла полотенце, обхватила им горячие ручки кастрюли со щами и сняла её с конфорки. Отнесла к выходу из кухни и поставила на пол возле двери.
Затем вернулась. Забрала с плиты сковороду с котлетами. Со стола — салатницу. Потом хлебницу.
Дмитрий наконец поднял глаза.
— Ты что творишь?
Я не стала отвечать. Просто вынесла всё в прихожую, достала большой пакет, аккуратно сложила туда кастрюлю, сковороду, миску. Туго завязала ручки. Потом надела куртку и взяла автомобильные ключи.
— Оксана, ты куда собралась? — Тамара Ивановна даже привстала со стула.
Я замерла на пороге кухни и посмотрела на них всех по очереди. На Тамару Ивановну. На Кристину. На Дарью. На Дмитрия.
— Щи у меня для вас пресные? Котлеты — как подошва? Салат плохой, потому что без сыра? — голос у меня был ровный. Ни крика, ни истерики, ни слёз. — Значит, сегодня вы не обедаете.
— Оксана, хватит, — Дмитрий резко поднялся. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Это моя мать!
— Твоя мать восемь лет приходит ко мне, ест то, что я готовлю, и каждый раз заявляет, что это невозможно есть, — я крепче прижала пакет к себе. — Триста восемьдесят четыре субботы. Полтора миллиона рублей на продукты. По пять часов у плиты каждые выходные. И за всё это время — ни одного нормального «спасибо». Ни разу.
Тамара Ивановна стояла, приоткрыв рот, будто у неё впервые не нашлось подходящей фразы. Кристина растерянно посмотрела на Дарью.
— Но вы же всегда всё доедали, — я перевела взгляд на свекровь. — До последней ложки. Тарелки каждый раз оставались пустыми. А потом начиналось: «жидкое», «сухое», «готовить не умеет». Ну что ж. Теперь готовьте сами.
Я вышла в прихожую, надела обувь, подхватила тяжёлый пакет и спустилась к машине. Поставила еду в багажник, закрыла крышку и вернулась в квартиру.
— Можете проверить холодильник, — сказала я уже из коридора. — Там ничего нет. Всё, что было, ушло на ваш сегодняшний обед.
Кристина первой рванула к холодильнику и распахнула дверцу. Полки действительно были почти голые. Масло я заранее убрала. Сметану тоже. Внутри сиротливо стояли только баночка горчицы и старая банка с огурцами.
— Ты это серьёзно? — Кристина обернулась ко мне.
— Абсолютно, — спокойно ответила я. — Езжайте по домам. Или оставайтесь до вечера, тогда Дмитрий закажет вам доставку. За свои деньги.
Тамара Ивановна ничего не сказала. Просто взяла сумку, медленно надела пальто. Следом за ней стали собираться Кристина и Дарья. Дмитрий всё это время стоял в коридоре и смотрел на меня так, словно перед ним была не жена, а совершенно незнакомая женщина.
— Ты хоть осознаёшь, что сейчас сделала? — тихо спросил он.
— Осознаю, — сказала я. — Первый раз за восемь лет я не проглотила обиду.
Они ушли. Дверь за ними захлопнулась. Я осталась посреди кухни, где всё ещё пахло щами и жареными котлетами, но на столе стояли только пустые тарелки. Ноги внезапно налились свинцом, и я опустилась на табурет.
Стало очень тихо. Так тихо, что за окном отчётливо прошуршали шины проезжавшей машины. Я закрыла лицо ладонями. От них пахло луком, чесноком и мясным фаршем. Ещё утром эти руки лепили котлеты, мешали салат, держали нож, открывали крышки. Теперь они просто лежали у меня на коленях.
Вечером я спустилась к машине и забрала пакет. Разогрела щи. Положила себе на тарелку три котлеты. Дмитрий сидел в комнате и молчал. Я ужинала одна. И впервые за восемь лет эта суббота принадлежала мне.
Котлеты оказались мягкими и сочными. Щи — ровно такими, какими должны быть. Я и раньше это понимала. Но только в тот вечер наконец-то сама себе поверила.
Прошёл месяц. Тамара Ивановна не позвонила ни разу. За все четыре недели — ни одного звонка. Дмитрий теперь ездит к ней по субботам один, возвращается ближе к ночи и ничего не объясняет. Кристина в семейный чат отправила всего одно слово: «эгоистка». Дарья поставила под ним лайк.
По субботам я всё равно готовлю. Но теперь — для себя. Иногда для нас с Дмитрием, если он остаётся дома. Без суеты, без двадцати четырёх котлет, без пяти тысяч рублей, потраченных за один поход на рынок. Вчера, например, сварила грибной суп всего из трёх продуктов. Дмитрий съел две тарелки и сказал: «Вкусно». Впервые за очень долгое время — сказал сам, не оглядываясь на мать.
Клетчатый блокнот теперь лежит в ящике комода. Я больше туда ничего не записываю.
Хотя иногда всё же думаю: может, надо было поступить иначе? Сесть с ними за стол, спокойно поговорить, объяснить всё словами? Не уносить еду на глазах у всех. Не демонстрировать пустой холодильник.
А потом я вспоминаю триста восемьдесят четыре субботы. Полтора миллиона рублей. И слово «подошва», сказанное при чужом человеке.
Так я тогда перегнула палку? Или восьми лет вполне достаточно, чтобы наконец перестать молчать?