Я опустилась на табурет, будто ноги сами меня туда привели. Пальцы нащупали край фартука, и я принялась машинально его складывать: ровняла ткань, приглаживала ладонями, снова сворачивала и опять расправляла.
— Она у тебя всегда такая? — тихо спросила Марина.
— Уже восемь лет, — ответила я. — Каждую субботу.
Марина только медленно покачала головой. Больше ничего не произнесла. Но порой молчание близкого человека звучит куда громче любых утешений.
Вечером Дмитрий набрал мать. Разговаривал с ней минут двадцать, не меньше. Потом вернулся на кухню и сообщил:
— Она обиделась. Говорит, ты её опозорила при постороннем человеке.
При постороннем. Марина — моя подруга, мы знакомы пятнадцать лет. А то, что Тамара Ивановна годами унижала меня в её присутствии, почему-то считалось обычным делом.
Я достала тетрадь и открыла нужную страницу. Суббота, двенадцатое октября. Продукты — три тысячи восемьсот. Времени — шесть часов, если считать тесто. Итог — «подошва» при подруге.
Дмитрий ушёл спать. А я осталась сидеть за кухонным столом и считать. Четыре субботы в месяц. Восемь лет. Триста восемьдесят четыре субботних обеда. На каждый — по четыре-пять тысяч рублей. Сумма выходила больше полутора миллионов. Я пересчитала один раз. Потом второй. Цифра не менялась.
В следующую субботу Тамара Ивановна явилась как ни в чём не бывало. И, конечно, с той самой мельницей в сумке.
Это была третья суббота ноября. Я проснулась в шесть утра. За окном висела мокрая серая мгла, и больше всего на свете мне хотелось натянуть одеяло до подбородка и никуда не вставать. Но пришлось подняться: накануне Дмитрий предупредил, что мама приедет не одна, а с Кристиной и Дарьей.
Кристина — его сестра. Дарья — племянница, ей девятнадцать. За все годы я видела их всего трижды. Последний раз — четыре года назад, на юбилее Тамары Ивановны. Тогда Кристина попробовала мой салат и бросила: «Ну, для домашнего стола сойдёт».
Я пошла на рынок. Купила говядину, свинину для котлет, овощи на салат, сметану, пучки зелени. Потом зашла в магазин: хлеб, масло, сыр для нарезки. Вернулась домой и сразу встала к плите.
Щи я варила из свежей капусты. Котлеты делала домашние: фарш дважды пропустила через мясорубку, вмешала размоченный хлеб и тёртый лук. Жарила на тяжёлой чугунной сковороде — её когда-то подарила мне мама. Каждую котлету держала по пять минут с одной стороны и по пять с другой. Всего получилось двадцать четыре штуки. На одни только котлеты ушло два часа.
Салат приготовила самый простой: огурцы, помидоры, редис, зелень и масло. Ничего лишнего, зато овощи были свежие, с рынка.
К двенадцати всё уже стояло на столе. Пять тарелок, пять комплектов приборов, салфетки. Хлеб аккуратно нарезан, масло переложено в маслёнку. Я сняла фартук, умыла лицо холодной водой и переоделась в чистую кофту.
Они появились в двенадцать пятнадцать: Тамара Ивановна, Кристина и Дарья. Дмитрий распахнул дверь, поцеловал мать, обнял сестру. Я стояла в прихожей и ждала, пока они разденутся.
— Ох, — Кристина повесила куртку и втянула носом воздух. — Котлетами пахнет. Мам, а ты говорила, что она готовить не умеет.
Тамара Ивановна промолчала. Только губы поджала — тем самым привычным движением, которое я за эти годы видела уже сотни раз.
Мы прошли на кухню и сели за стол. Я разлила щи, поставила блюдо с котлетами, подвинула салат поближе.
Тамара Ивановна зачерпнула ложку щей, попробовала и сразу положила ложку обратно.
— Капуста жёсткая.
Капуста варилась сорок минут. Я проверяла её сама.
Кристина отрезала кусочек котлеты, прожевала, после чего аккуратно отложила вилку.
— Суховаты. Ты хлеб в фарш вообще клала?
Клала. И не сухой, а размоченный в молоке. Как делала всегда.
Дарья тем временем лениво ковыряла вилкой салат.
— А почему сыра нет? С сыром же вкуснее.
Это был овощной салат. С маслом. Без сыра. Потому что он и должен был быть овощным.
Дмитрий ел молча. Сидел, опустив голову: ложка в тарелку, ложка ко рту, снова в тарелку. Он не сказал ни слова. Он вообще никогда не вмешивался.
Тамара Ивановна посмотрела на Кристину. Кристина — на Тамару Ивановну. И тогда свекровь произнесла громко, так, чтобы на кухне не осталось ни одного угла, куда бы не долетел её голос:
— Вот, Кристина, видишь? Я же тебе говорила. Двадцать четыре года замужем, а готовить по-человечески так и не научилась. Ни щей нормальных, ни котлет. Я в её возрасте на тридцать человек стол накрывала, и все добавки просили.
Кристина согласно кивнула.
— Мама права. Ты правда не умеешь готовить. Без обид, но это факт.
Факт. Двадцать четыре котлеты. Два часа у раскалённой сковороды. Пять тысяч четыреста рублей за продукты — чек я запомнила до копейки. Триста восемьдесят четыре субботы. И всё это уместилось в одно слово: «факт».
Я вдруг ощутила, как мои пальцы вцепились в край стола. Костяшки побелели от напряжения.