Паприку я покупала не в обычном магазине, а заказывала отдельно: копчёную, испанскую, почти по 280 грн за маленькую баночку. И поверх всего этого Тамара Ивановна просто накрутила перца из мельницы. Даже не спросив.
— Тамара Ивановна, — произнесла я негромко, стараясь держать голос ровным, — я делала это по рецепту. Там был маринад, паприка, чеснок. Блюдо уже было готово.
— Готово — это когда есть можно с удовольствием, — отозвалась она, не удостоив меня взглядом. — А у тебя преснота.
Дмитрий сидел тихо. Как всегда. За все восемь лет он ни единого раза — ни одного — не сказал при матери: «Оксана вкусно готовит». Ни разу не поддержал меня. Ни разу не остановил её, когда она лезла в тарелки, кастрюли или формы со своими замечаниями.
Я подошла к столу, взяла форму с курицей. Пришлось держать обеими руками через полотенце — жар всё равно пробивался сквозь ткань. Молча отнесла её обратно на кухню.
— Если мою еду нужно исправлять, — сказала я, ставя форму на плиту, — исправляйте сами.
У Тамары Ивановны вилка звякнула о тарелку. Дмитрий дёрнулся, будто хотел подняться.
— Оксан, ты чего начинаешь? — он поспешно промокнул губы салфеткой. — Мама ведь ничего такого не сказала.
Ничего такого. Каждую субботу — продукты почти на 1 600 грн. Часы у плиты. Маринад, который я продумывала заранее. И потом — чужая рука, чужие специи, чужое «так будет лучше».
Я не стала спорить. Накрыла форму крышкой и ушла в комнату. Из кухни почти сразу донёсся голос Тамары Ивановны:
— Вот видишь, какая она? Уже и слова сказать нельзя.
Минут через двадцать пришёл Дмитрий. Сообщил, что мать обиделась. Сказал, что надо бы выйти и извиниться.
Я не вышла.
Поздно вечером, когда Тамара Ивановна наконец уехала, я достала из комода тетрадь. Самую простую, в клетку, с синей обложкой. Открыла первую страницу и записала: «Суббота, 14 сентября. Продукты — 1 680 грн. Готовка — 4,5 часа. Итог — свекровь засыпала всё перцем. Благодарности — ноль».
С той субботы я начала вести учёт. Писала всё: сколько потратила, сколько времени простояла у плиты, что услышала в ответ. Тетрадь лежала в нижнем ящике комода, спрятанная под аккуратной стопкой полотенец.
Спустя две недели Дмитрий между делом сообщил, что мама хотела бы бывать у нас почаще. Возможно, не только по субботам, но ещё и по средам. Я спросила, зачем. Он пожал плечами и сказал:
— Ну, она же скучает.
Я посмотрела на него и ничего не ответила. Зато в тетради появилась новая запись.
В одну из суббот ко мне приехала подруга. Марина. Мы работали вместе лет десять назад, ещё до её переезда, и теперь она выбралась на выходные. Я пригласила её пообедать. Мне почему-то очень хотелось показать, что у нас нормальная жизнь: дом, семья, накрытый стол, всё как у людей.
Я решила испечь пирог с капустой и яйцом. Тесто замесила ещё в пятницу вечером, утром раскатала пласт. Для начинки сорок минут томила капусту на слабом огне, добавила четыре варёных яйца и свежий укроп. Пирог вышел высокий, румяный, с тонкой хрустящей корочкой. Я нарезала его на восемь ровных кусков и разложила тарелки.
Марина откусила кусочек и даже прикрыла глаза.
— Оксан, это просто потрясающе, — сказала она. — Тебе правда надо печь на заказ. Я без шуток.
Я улыбнулась. За два месяца это был первый комплимент моей еде. На моей же кухне. За моим же столом. Первый.
Тамара Ивановна явилась без звонка. Просто открыла дверь, вошла, заметила Марину, сухо кивнула и устроилась за столом.
— Пирог? — спросила она, хотя кусок уже был у неё в руке.
Она откусила, долго пережёвывала, будто проверяла каждую крошку, потом сказала:
— Внутри тесто сырое.
Сырым оно не было. Я проверяла деревянной шпажкой — она вышла абсолютно сухой. Корочка пропеклась, начинка была горячая и мягкая. Но Тамара Ивановна сделала ещё один укус и отодвинула тарелку.
— Это не пирог, — произнесла она громче, явно рассчитывая, что Марина услышит каждое слово. — Это какая-то подошва. Тесто тянется, как резина. Капуста кислит. Ума не приложу, как можно двадцать четыре года быть замужем и так и не научиться печь.
Марина перестала жевать. Сначала посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Тамару Ивановну. Пауза длилась всего несколько секунд, но мне показалось, что кухня застыла надолго.
— Тамара Ивановна, — я спокойно поставила чашку на стол, — за восемь лет вы ни разу не оставили на тарелке даже крошки. Ни после борща, ни после курицы, ни после котлет. Может, эта «подошва» всё-таки не такая уж плохая?
Лицо Тамары Ивановны налилось красным. Она раскрыла рот, потом захлопнула его. Из комнаты тут же донёсся голос Дмитрия:
— Оксан, ну всё, хватит!
Марина молча доела свой кусок. Потом взяла второй.
— Очень вкусно, — сказала она отчётливо, глядя прямо на Тамару Ивановну.
После обеда свекровь ушла, даже не попрощавшись. Марина помогла мне убрать тарелки, смахнула крошки со стола, и на кухне вдруг стало непривычно тихо. Я молча осталась стоять возле раковины, не зная, за что взяться первой.