А вскоре набрала Полина.
— Мам, ты вообще понимаешь, что натворила? У папы теперь машины нет. Он говорит, что ты специально втянула его в историю с банком. Это правда?
— Да, Полина. Правда.
— Но он же мой отец. Он плачет, мам.
— Доченька, я тебя люблю больше всего на свете. Но этот разговор мы сейчас закончим. Для тебя он всегда останется отцом. А для меня мужем он быть перестал. У него теперь свои счета, у меня — свои.
На том конце повисла тишина. Потом Полина тихо произнесла:
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто наконец стала собой. Впервые за тридцать два года.
И я отключила вызов.
Вот и второе ружьё выстрелило. Только радости я тогда не почувствовала. В трубке всхлипывала моя дочь, а от этого победы не бывают сладкими.
Прошёл год.
Об Андрее я слышала обрывками. В основном от Полины. Она всё равно мне звонила, хотя уже с октября перестала называть его «папой» и всё чаще говорила просто «он».
Toyota у него забрали ещё весной, в марте. Марина поручителем становиться не захотела. Сказала, что сходилась с ним не для того, чтобы потом расплачиваться по его долгам. В загс они так и не дошли. Жили у неё, в съёмной однокомнатной квартире где-то на окраине, и, если верить Полининым рассказам, с каждым месяцем там становилось всё тяжелее.
В августе Марина выставила его за дверь.
Это было в среду вечером. Полина позвонила мне вся в слезах:
— Мам, он мне звонит… Говорит, ему идти некуда. Ни квартиры, ни машины. Марина вынесла его сумки в подъезд. Сказала ему: «Я больше не могу жить с должником».
Я в тот момент стояла на кухне и чистила картошку. Одну порцию. Теперь я готовлю только на себя: и картошки нужно меньше, и продукты не пропадают.
— Мам, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Он просит пустить его назад. Хотя бы на время.
Я посмотрела на миску с очищенной картошкой, на нож в руке, на собственные пальцы. Рука не дрожала.
— Полин, передай ему одну фразу. Скажи, что я больше не могу жить с пенсионером.
— Мам!
— Это ведь его слова, Полина. Не мои. Он сам их когда-то произнёс.
Она долго молчала. Потом выдохнула:
— Ты стала жестокой.
— Возможно.
— Ты бы видела, как он выглядит. Старая куртка, пакет с вещами в руках. Будто бездомный.
— Я видела его тридцать два года, Полина. Разным. И в дорогих костюмах, и в растянутых спортивных штанах. Теперь настала моя очередь жить, а не смотреть, как он стоит у двери с пакетом.
Полина бросила трубку.
А я спокойно дочистила картошку, поставила кастрюлю на плиту и включила телевизор. Громко. Так громко, как давно себе не позволяла, потому что Андрей всегда ворчал, что ему мешает.
По телевизору шёл какой-то сериал. Я даже не следила за сюжетом. Просто слушала чужие голоса, которые разливались по комнатам и заполняли пространство. Мою квартиру. От стены до стены, от порога до окна — мою.
Часа через два телефон сам зажужжал на столе. На экране высветился номер Андрея. Я смотрела, как аппарат вибрирует и медленно ползёт к краю. Первый вызов. Потом второй. Третий.
Я не ответила.
Не взяла ни на четвёртый раз, ни на пятый, ни на шестой. До полуночи он звонил ровно шесть раз. Я считала автоматически — старая бухгалтерская привычка.
На другой день Полина написала мне в мессенджере: «Он пока ночует у нас. Временно». Я ответила: «Хорошо, солнышко. Береги себя». Больше ничего.
С тех пор мы почти не касаемся этой темы. Полина разговаривает со мной сухо, обиженно. Дочь всё-таки. Считает, что это я разрушила семью. А я ей говорю: семью разрушил тот, кто однажды в субботу ушёл, оставив на столе две котлеты. В этом мы с ней так и не сошлись.
Про Андрея потом доходили слухи: устроился сторожем на стройку, живёт в бытовке. Марина вышла замуж за другого — какого-то директора автосалона. В Инстаграме теперь всё выставляет напоказ.
А я каждое утро завариваю себе чай и пью его из чашки с незабудками. Готовлю ровно на одну порцию. Купила новый халат — не синий, как раньше, а зелёный, с крупными пуговицами. Сама выбрала в магазине, сама примерила перед зеркалом и сама решила, что беру.
В зеркале на меня смотрит женщина пятидесяти четырёх лет. С проседью у висков. В очках. Не «пенсионерка». Просто женщина, которая наконец никому ничего не обязана.
Вот поэтому я и спрашиваю вас, девочки.
Полина со мной почти не разговаривает. Соседка тётя Ольга вчера в лифте вздохнула: «Надежда, ну прости ты его. Мужики они такие, с ними всякое бывает». Бухгалтерша на работе сказала: «Надежда Павловна, а как же дочь? Она ведь между вами разрывается». Родная сестра из Харькова тоже уговаривала: «Надюш, он же без жилья остался. Возьми хотя бы на зиму».
А я не беру.
Может, я тогда действительно перегнула палку с банком и этим поручительством? Или всё-таки поступила правильно — после тридцати двух лет стирки, двух котлет и брошенного мне в лицо слова «пенсионерка»?
Как бы вы поступили на моём месте, девочки? Пустили бы обратно мужа, которого год назад сами выпроводили из своей жизни вместе с мусорным пакетом?