— Значит, машину всё-таки заберут?
— Заберут, — без лишних утешений ответила она.
Я отвернулась к окну. За стеклом сыпал тяжёлый мокрый снег: ложился на козырёк подъезда и сразу превращался в серую воду. Почему-то перед глазами возникла Марина в своём белом пальто. Наверное, ей нравилось ездить в этой «Тойоте». Наверное, она чувствовала себя в ней королевой. А Андрей за всё время подвёз меня на ней всего дважды: один раз в поликлинику, второй — на кладбище, к маме.
— Пишите, — сказала я наконец. — Будем подавать.
И Татьяна Михайловна составила заявление.
В тот же вечер я вернулась домой, поставила чайник и заварила чай. Не для него. Не «нам обоим». Только себе. Налила в маленькую чашку с незабудками — ту самую, над которой Андрей всегда посмеивался и называл её «бабушкиной глупостью». Я села у окна и пила медленно, маленькими глотками.
В квартире стояла тишина. На крючке висел мой домашний халат. И никто больше не называл его «диванным».
И вдруг я поняла странную вещь: одиночество совсем не так страшно, как мне казалось. Гораздо страшнее тридцать два года жарить по две котлеты, а в ответ получать одну жалкую крошку внимания.
Телефон зазвонил неожиданно. Номер был незнакомый.
— Ты что устроила, старая?! — взвизгнула в трубке Марина.
Я отняла телефон от уха. Спокойно, аккуратно, почти деловито — как бухгалтер отодвигает в сторону отчёт с ошибками.
— Девушка, у меня к вам одна просьба, — ровным голосом произнесла я. — В дальнейшем связывайтесь со мной только через адвоката. Номер Татьяны Михайловны могу продиктовать.
И отключилась.
Первое ружьё выстрелило.
Суд назначили на февраль.
Андрей явился в своём единственном парадном костюме — тёмно-синем, том самом, в котором четыре года назад сидел на свадьбе Полины. За это время костюм стал ему маловат. Пиджак натягивался на животе и никак не хотел застёгиваться.
Марины рядом с ним не было. Позже я узнала, что в тот день они уже ругались между собой.
Я пришла в простой юбке и белой рубашке. Конечно, никакого халата. Андрей посмотрел на меня и будто растерялся. Видимо, он ожидал увидеть перед собой ту самую «пенсионерку», которую оставил дома. А увидел женщину, которая тридцать два года считала чужие деньги, чужие покупки, чужие долги — и теперь впервые пришла навести порядок в собственной жизни.
Татьяна Михайловна выступала около двадцати минут. Без эмоций, только факты и документы. Свидетельство — первое. Банковская выписка — второе. Чеки — отдельная папка, триста восемнадцать листов. Платёжные документы — ещё одна папка.
Я всё это время смотрела на Андрея. Он то наливался краской, то серел лицом. Один раз сунул руку в карман за валидолом — и не нашёл. Конечно, не нашёл. Потому что валидол ему всегда клала я.
Судья выслушала адвоката, затем подняла глаза поверх очков и обратилась к нему:
— Ответчик, у вас имеются возражения по существу заявленных требований?
— Ну… это ведь совместно нажитое имущество, — пробормотал он.
— На какие именно средства была приобретена квартира?
— На общие, — сказал Андрей, но уже не так уверенно.
— В материалах дела имеется свидетельство о праве на наследство и банковская выписка, — спокойно уточнила судья. — Два миллиона семьсот тысяч поступили на счёт истицы в две тысячи седьмом году. Квартира приобретена в две тысячи восьмом за два миллиона семьсот тысяч. Какие доказательства вашего финансового участия вы можете представить?
Он замолчал.
— Доказательств нет? — переспросила судья.
— Нет, — выдавил он.
Мы выиграли дело. Полностью. Квартира оставалась за мной. Кроме того, суд взыскал с Андрея компенсацию за ремонты, которые оплачивались с моей карты, — ещё шестьсот тысяч. Эту сумму он должен был вернуть мне в течение шести месяцев.
Андрей вышел из зала первым. Я задержалась: нужно было подписать бумаги и забрать копии документов.
Когда я появилась в коридоре, он стоял у окна и смотрел во двор. Плечи у него поникли, а костюм висел так, будто принадлежал не ему, а человеку на размер больше.
— Надежда, — произнёс он, даже не повернув головы. — Ну разве так можно?
— Как именно?
— Вот так. До последней копейки. Я же тебе не посторонний. У нас дочь, всё-таки.
Я подошла и остановилась рядом. И тогда — сама не знаю, откуда взялись эти слова, — сказала то, что давно должно было быть сказано:
— Андрей, тридцать два года я была тебе не чужая. А чужой стала за одну субботу. Помнишь, что ты мне сказал? Что не можешь жить с пенсионеркой. Так вот, я не пенсионерка. Мне пятьдесят четыре, до пенсии ещё шесть лет. Но даже если бы была — за эти слова я тебе не прощу ни копейки. Ни одной, Андрей. И твой кредит я тоже спасать не собираюсь.
Он резко повернулся ко мне.
— Какой ещё кредит?
— За «Тойоту». Я направила в банк уведомление о разводе и изменении обстоятельств. С поручительства меня снимают. В ближайшие дни тебе позвонят: либо требование закрыть долг досрочно, либо привести нового поручителя. Как думаешь, Марина согласится за тебя поручиться?
Лицо у него стало не красным — белым.
— Ты… ты это нарочно сделала?
— Нарочно, Андрей. Очень даже нарочно.
Я обошла его и пошла к лифту.
Второе ружьё выстрелило прямо там, в коридоре суда. Уже у дверей я услышала, как в кармане у Андрея завибрировал телефон. Возможно, это уже звонили из банка.
Дома я снова налила себе чаю в чашку с незабудками. Сидела у окна, смотрела, как за стеклом валит снег, и думала: наверное, именно это люди имеют в виду, когда говорят, что справедливость всё-таки существует.
Только руки у меня почему-то дрожали. Не от испуга. От накопившейся за тридцать два года усталости, которую я наконец-то позволила себе почувствовать.