Я прошла обратно в гостиную. Валентина Ивановна там уже устроилась так, будто квартира давно принадлежала ей: телевизор гремел на всю комнату, на экране какие-то люди в студии перекрикивали друг друга. Она развалилась в моём любимом кресле, ладони сложила на животе, подбородок задрала. На лице — торжество. Мол, кухню отвоевала, невестку приструнила.
Я молча подошла к розетке и выдернула шнур. Экран с шипением погас. В комнате сразу стало так тихо, что даже собственное дыхание казалось слишком громким.
— Ты что творишь, змея тихая?! — Валентина Ивановна подскочила с кресла. Щёки налились багровым, взгляд стал острым, как иголки.
— В моём доме, Валентина Ивановна, может летать разве что пыль, — произнесла я ровно. — А ложки, крики и унижения здесь больше не летают.
Я положила сиреневую папку на низкий столик перед ней.
— Здесь бумаги. Правила моего дома вы нарушили. До одиннадцати вечера у вас есть время. Дмитрий поможет вам упаковаться.
Она сначала уставилась на папку, потом перевела глаза на меня. На секунду в них мелькнул испуг, настоящий, живой. Но Валентина Ивановна быстро спрятала его за привычной яростью.
— Ты родную мать мужа на улицу гонишь?! Дмитрий! Ты посмотри, кого ты привёл! Канцелярская крыса! Я для вас старалась, я борщ ругала, чтобы вы готовили нормально, а она…
— Машина скоро подъедет, — спокойно сказала я.
— Я уже вызвала такси.
— Не смей! — завизжала она. — Тогда моей ноги здесь больше не будет!
— Именно этого мы и добиваемся.
И вот тут началась вся настоящая бытовая грязь. В жизни ведь не как в кино: хлопнул дверью, красиво ушёл — и титры. Нет. Валентина Ивановна заметалась по комнате, стала хватать платья, кофты, какие-то пакеты, швырять всё на диван. Дмитрий крутился между нами, хватал её за локоть, бормотал что-то про давление, про нервы, про то, что «так нельзя».
— Ольга, ну хватит! — взмолился он. — Давай хотя бы до утра подождём!
Я стояла у окна. Внизу, у набережной, один за другим вспыхивали фонари. Их жёлтый свет дрожал в тёмной воде канала.
— Десять минут, Дмитрий, — ответила я, не оборачиваясь.
И тут Валентина Ивановна резко опустилась на чемодан и разрыдалась. Громко, театрально, с подвываниями, как в тех самых передачах, которые она только что смотрела.
— Ой, сердце… Ой, мне плохо… Сейчас осложнения пойдут! Врачей вызывайте!
Я подошла ближе. Без суеты. Без жалости, которую она так хотела из меня выдавить.
— Валентина Ивановна, ваше «сердце» сейчас работает бодрее, чем у спортсмена. А лицо красное не от приступа, а от злости. Поэтому варианты простые: либо вы сами садитесь в такси, либо я вызываю полицию и показываю им вот этот след. И запись с камеры на кухне. Да, представьте себе, я поставила камеру после того, как вы начали рыться в моих шкафах и перекладывать мои вещи.
Плач оборвался сразу. Будто кто-то выключил звук. Она подняла на меня совершенно сухие глаза.
— Какая же ты… — прошипела она.
— Хозяйка, — сказала я. — Запомните это слово.
С вещами дело пошло тяжело. Валентина Ивановна тянула время как могла: нарочно опрокинула на паркет большую коробку мятных леденцов, будто случайно. Они раскатились по всей комнате, застучали под креслами и столом.
Я вынесла одну из её сумок в парадную, вернулась и молча протянула ей веник.
От такой наглости она даже воздухом подавилась. Но леденцы всё-таки собрала. Теперь руками она уже не размахивала — пальцы мелко дрожали, когда она запихивала в пакет второй тапочек.