— Мужа кормить надо уметь, а не как попало, безрукая! — выкрикнула Валентина Ивановна, и массивная мельхиоровая ложка, стукнувшись о край моей тарелки, отлетела прямо мне в запястье.
Я машинально глянула на часы над кухонной дверью. Половина второго. Значит, этой мельхиоровой королеве оставалось находиться в моей квартире ровно девять часов.
Представляете, девочки, обычный обед. Сидим за столом, едим. Тишина такая плотная, что с улицы слышно, как где-то над Днепром орёт чайка.
А я ведь борщ не из пакета сварила. Три часа у плиты простояла. Косточка, правильная свёкла, которую я заранее в фольге запекла, чтобы цвет вышел насыщенный, глубокий, почти бархатный. В Киеве и так с серостью хватает проблем, поэтому у меня на кухне хотя бы еда должна быть яркой.
И вдруг — эта ложка. Древняя, тяжёлая, с вычурной буквой «В» на ручке. Фамильная драгоценность от какой-то свекровиной прабабки, которой Валентина Ивановна размахивала не как столовым прибором, а будто царским жезлом.
Ложка со звоном прокатилась по паркету. На руке у меня тут же проступила красная, вздувшаяся полоса. А в голове мелькнула совершенно нелепая мысль: «Спасибо, что не вилка».
Валентина Ивановна тем временем сидела напротив и раздувала ноздри. От неё, как всегда, тянуло дешёвыми мятными конфетами и ещё чем-то затхлым, складским. Не зря же она тридцать лет заведующей на базе проработала. Привыкла, что перед ней все вытягиваются по стойке смирно.
— Ольга, ты чего молчишь? — подал голос Дмитрий. Мой муж.
Он даже головы не поднял. Уткнулся глазами в тарелку, будто на дне борща были написаны ответы на все великие тайны Вселенной. Одной рукой водил по экрану телефона, футболка задралась на животе. Чистил он смартфон, видите ли. Так вычистил, что уже почти до дыр.
— Мама просто сорвалась, — пробормотал он куда-то в суп.
— Она же от заботы. Переживает, что я плохо питаюсь и худею.
Я перевела взгляд на его джинсы, которые вот-вот должны были разойтись по швам, потом посмотрела на своё запястье. Красное пятно наливалось тёмно-багровым. Руку саднило, в запястье стучало, зато внутри вдруг стало удивительно тихо. Так бывает, когда решение уже принято, только вслух ещё не сказано.
И я отчётливо поняла: если сейчас промолчу и проглочу это, завтра в меня полетит уже кастрюля. А через день Валентина Ивановна начнёт объяснять, как мне правильно дышать и в какую сторону смотреть. Нет. В моём доме летать может только пыль в солнечном луче. И больше ничего.
Мельхиор на полу
Я поднялась из-за стола. Не резко — медленно, даже слишком спокойно. Стул противно скрипнул по паркету. Этот паркет я сама приводила в порядок пять лет назад, когда выкупала студию на деньги, доставшиеся от тётки. Свекровь тогда скривила губы и процедила: «Зачем тебе центр? Там же шум, суета. Взяла бы жильё в пригороде, рядом со мной. И мне спокойнее, и Дмитрию ездить удобнее».
Конечно, ей было бы спокойнее. Чтобы я ходила по ниточке и отчитывалась за каждый вдох? Нет уж, спасибо.
Я взяла со стола белую льняную салфетку и осторожно промокнула запястье. Бессмысленно, конечно. Жар уже поднимался выше, почти до локтя.
— Ольга, ты куда это собралась? — Валентина Ивановна даже не попыталась говорить тише.
— Я ещё не закончила. В борще соли — как в Чёрном море. Ты на шестом десятке совсем в облаках живёшь? Или у тебя руки просто не оттуда растут?
Я не ответила. Стояла молча и смотрела на ложку, которая лежала на паркете, тускло поблёскивая боком.