Странно всё-таки устроена жизнь. Десять лет делишь с человеком быт, каждые выходные встречаешь его мать, накрываешь столы, молча проглатываешь разговоры про свой «тяжёлый характер», а потом какая-то металлическая ложка ставит точку. Будто занавес опустился.
Я вышла из кухни без крика и хлопанья дверьми. Абсолютно ровно. В Киеве, знаете, воспитанность — это не обязанность бесконечно сносить чужое хамство. Иногда воспитанность — это умение попросить человека на выход так, чтобы ни одного бранного слова не понадобилось.
В комнате я опустилась за ноутбук. Пальцы плохо слушались, запястье ныло, но я всё равно открыла нужную страницу и вошла в личный кабинет.
Работа у меня такая, девочки: я корректор. Я привыкла, чтобы смысл был точным, формулировки — чистыми, а каждая запятая стояла там, где ей положено. Поэтому тот файл появился у меня не вчера. Я составила его ещё год назад — на всякий случай. Он тихо лежал в черновиках и терпеливо дожидался момента, когда станет нужен.
Принтер, стоявший в углу, ожил с привычным деловым потрескиванием. Лист медленно выехал наружу, ещё тёплый, чуть выгнутый. Я достала фиолетовую папку и вложила туда выписку из реестра. Там сухим официальным шрифтом значилось: собственник — Ольга Михайловна. Единолично. Без семейного хора и приложений.
От приоткрытого окна тянуло холодом.
В дверь тихонько поскреблись. Дмитрий. Вошёл боком, будто уже заранее хотел стать меньше, плечи повисли. И снова этот его нервный жест: провёл экраном телефона по футболке. Шурх-шурх.
— Оль, ну зачем ты так? — начал он мягко, почти просительно. — Мама уже немолодая, у неё давление, погода в Киеве сама понимаешь какая… серая, тяжёлая. Она не со зла. Просто не сдержалась. Сходи к ней, извинись, она там чуть не плачет.
Я медленно повернулась. Он стоял возле окна, а за его спиной небо было тусклым, как старая алюминиевая кастрюля: низкое, тяжёлое, давящее.
— Дмитрий, взгляни на мою руку.
Я подняла запястье. Синяк расползался всё ярче, наливался густым сине-фиолетовым цветом.
— Это называется насилие. В моём доме.
— Ой, ну только не надо этих громких слов! — он раздражённо отмахнулся. — Нашла тоже — «насилие». Зацепила ложкой, подумаешь. Не топором же ударила.
— Она бросила её в меня, Дмитрий. Не случайно. Специально. Ты всё видел и промолчал.
Я взяла распечатанный лист и протянула ему.
— Прочитай.
Он принял бумагу, прищурился, поднёс ближе к лицу. Его обычное бесцветное выражение вдруг начало распадаться. Сначала вверх полезли брови, потом приоткрылся рот.
— Это что такое? Уведомление о выселении? Ты вообще соображаешь? Это моя мать!
— Это женщина, которая находится здесь в гостях, Дмитрий. За три месяца своего пребывания она почему-то решила, что квартира принадлежит ей. Она живёт тут только потому, что я позволяла. Больше не позволяю.
— И куда она сейчас денется?! Уже почти девять вечера!
— У неё имеется отличная квартира за городом. С соснами под окнами. Машину я вызову и оплачу. На сборы у неё будет три часа.
Дмитрий даже воздухом подавился. Открыл рот, закрыл, снова открыл — точь-в-точь рыба, которую выбросили на берег.
— Я… я этого не допущу!
— Ты? — я невольно усмехнулась. — Дмитрий, ты сам живёшь здесь ровно на тех же условиях. Пока я согласна. Хочешь уехать вместе с ней? В кладовке стоит коричневый чемодан.
Он осёкся. Мгновенно. И вот это, девочки, самое мерзкое: когда мужчина выбирает не справедливость, а удобство. А стоит этому удобству пошатнуться — вся его решимость сразу сдувается.
У Валентины Ивановны оставалось три часа, чтобы решить, как именно она покинет мой дом.